Разговор с отцом полностью

Признаюсь, раньше я ее никогда не читал. Поэзия как смысл была вне меня. И сейчас, принимаясь за этот очерк, собирался, временем дорожа, только проглядеть ее. Но стал читать и зачитался, получая удовольствие от профессионализма, порой виртуозного, изящества логики, мастерства полемики, владения стилем. Отец, не ожидал! Даже «верность марксизму» здесь не мешает главному, она просто теснится где-то за кадром; среди ссылок на Гумбольдта и Шпета, Потебню и Веселовского, Белого и Вяч. Иванова, Гумилева и Бальмонта, Шкловского и Якобсона, мы едва ли найдем даже одно упоминание хоть об одном из тех истуканов, чьи «совиные крыла» простирались уже тогда над каждой фразой, произносившейся на территории СССР. (Вскоре, через три-четыре года, нейтральные упоминания любых эмигрантов, как и поэта, расстрелянного за участие в (назначенном ГПУ) «контрреволюционном заговоре», станут совершенно невозможны.) Конечно, автору очень хочется поставить свою поэтику в строй «атакующего класса», но она бежит по своим тропам, собираясь вписаться в ряды, но вытесняется из них уже самой манерой письма.

Это молодая книга, как молодыми были 1920-е годы, «время какой-то пронзительной литературной талантливости»30, а молодость первым делом восстает на традицию. Корнелий Зелинский бросает копья во все «неуловимости» символистов и «безглагольные бездны» Фета, но, поскольку они безглагольны, несказанны и бестелесны, копье проходит насквозь, никого особенно не поражая. Книга, по ее утверждению, хочет установить границу смысла и бессмыслицы, где на сторону смысла становится твердое поэтическое слово. «Под словом разумеем здесь какой угодно малый отрезок внешнего мира (звук или что другое), с которым связано какое-либо значение»31. Слово в его звуковом теле производит в нашем сознании логический взрыв, связывая вопреки формальной логике с неисчислимым рядом обозначений и смыслом – «вот это-то и я называю словесным квантом»32. Жизнь слова подчинена, с одной стороны, жесткой логике, благодаря которой, добавлю, возможно человеческое общение в социуме, с другой – она погружает нас в фейерверк перекликающихся значений, и он в безглагольном, несказуемом открывает то, что взрывается новыми смыслами. «В этой квантовой природе слова, смыслообразования – сущность поэзии»33. Корнелий Зелинский настаивает на взаимосвязи смысла и логики, ибо «без логики вихрь значений, пучком вылетающий из каждого слова, если принять этот логический вихрь за настоящий, наполнит мир величайшим сквозняком. Все кругом начинает разговаривать и бормотать»34. Этот сквозняк уносит нас в топи символизма или лунатизма, от коих следует держаться подальше, крепко схватив спасительный канат смысла. Вскоре этот сквозняк станет целым литературным жанром, который называется постмодернизмом, в те времена еще неведомым.

Смысл – одна из самых бездонных философских категорий. Здесь место встречи памяти с непосредственностью восприятия, звука и звуковой среды, наконец, социума и его общепринятых значений и ускользающей от него глубины личности. И такая встреча, часто далеко не мирная, происходит в слове. «Слово – это арена, поле битвы, поэзии со смыслом, „дьявола с богом“, как сказал бы Достоевский», а также «архетип культуры» (Шпет). Наконец, слово есть то, что связует человека с человеком, создает питательную среду общечеловеческого. «Звук ничего не скажет нашему уму, если его тотчас не соотнести с какой-либо средой или системой. Те собаки, которых мы встречаем в чужих странах, лают не по-французски, а по-русски. Это знал еще и Карамзин»35. Это знал и Бергсон, сказавший где-то, что всякое звуковое сочетание ложится на уже сложившуюся в нас, структурированную языком память, хотя он и настаивал на несоизмеримости звука и слова.