– Ну, уж извините, – засмеялся поэт, пожимая ему руку, – жара стоит африканская, а у нас там, в Африке, ходят в таких костюмах.
Однажды Пушкин, гуляя по Царскому Селу, встретил коляску, вмещавшую в себе ни более ни менее как Николая Павловича. Царь приказал остановиться и, подозвав к себе Пушкина, потолковал с ним о том о сем очень ласково. Пушкин прямо с прогулки приходит к Смирновой… «Что с вами?» – спросила Смирнова, всматриваясь в его лицо. Пушкин рассказал ей про встречу и прибавил: «Чорт возьми, почувствовал подлость во всех жилах!» Я это слышал от самой Смирновой.
В 1831 г. один знакомый [гр. Е.Е. Комаровский][289] встретил [Пушкина] в Петербурге на улице задумчивого и озабоченного.
– Что с вами?
– Все читаю газеты.
– Так что же?
– Да разве вы не понимаете, что теперешние обстоятельства чуть ли не так же важны, как в 1812 году? – отвечал Пушкин[290].
Покойный гр. Е.Е. Комаровский рассказывал, что… однажды встретил Пушкина на прогулке, задумчивого и тревожного. «Отчего невеселы, Александр Сергеевич?» – «Да все газеты читаю». – «Что ж такое?» – «Разве вы не понимаете, что теперь время чуть ли не столь же грозное, как в 1812 году!»
Молодой лейб-гусар граф А.В. Васильев, в Царском Селе, очень ранним утром, ехал на учение мимо дома Китаевой, где жил Пушкин[291]… Пушкин увидал его в окно и позвал к себе. Перед тем появился в печати «Конек-Горбунок». «Этот Ершов[292], – сказал Пушкин графу Васильеву (который тоже писал стихи), – владеет русским стихом, точно своим крепостным мужиком».
…А.С. Пушкин, прочитав эту сказку [ «Конек-Горбунок»], отозвался между прочим Ершову, – как рассказывал он сам: «Теперь этот род сочинений можно мне и оставить»[293].
…Я сказал ему взволнованным голосом:
– Извините, что я вас останавливаю, Александр Сергеевич; но я внук вам по Лицею и желаю вам представиться.
– Очень рад, – отвечал он, улыбнувшись и взяв меня за руку, – очень рад.
Непритворное радушие видно было в его улыбке и глазах. Я сказал ему свою фамилию.
– А ваш выпуск будет который? – спросил он, взглянув на золотые петлицы на моем воротнике. – Ведь вы после Деларю?[294]
– Деларю был мой старший 5-го курса, а я 6-го.
– Так я вам не дед, даже не прадед, а я вам пращур. Ну, что у вас делается в Лицее? Если вы не боитесь усталости, – прибавил он, – то пойдемте со мной.
Из парка мы перешли в большой сад.
– Ну а литература у вас процветает? – спросил он.
– Мы, по крайней мере, об ней хлопочем: у нас издаются журналы и газеты.
– Принесите их мне. Ну а что Сергей Гаврилович Чириков[295]?
Я отвечал, что он у нас гувернером в старшем курсе, по-прежнему добрейший человек, но что под старость лет у него развилась охота к пению.
– Каким это образом?
– Он с нами поет в рекреационное время, по вечерам, разные арии из «Сбитенщика»[296] и «Водовоза»[297]; он запевает, а мы ему хором подтягиваем.
Александр Сергеевич от души засмеялся.
– А мы в нем и не подозревали голоса, – сказал он, – пригласите его когда-нибудь ко мне.
– Что ваш сад и ваши палисадники? А памятник в саду вы поддерживаете? Видаетесь ли вы с вашими старшими? Выпускают ли теперь из Лицея в военную службу? Есть ли между вами желающие? Какие теперь у вас профессора? Прибавляется ли ваша библиотека? У кого она теперь на руках? Что Пешель?[298] Боится ли он холеры?
На эти вопросы Александра Сергеевича я едва успевал отвечать. В свою очередь мне ужасно хотелось расспросить его об нем самом, но он решительно не давал мне времени и, конечно, делал это не без намерения. Я понимал, что ему не о чем было более говорить с 17-летним юношею, как об его заведении… Многие расставленные по саду часовые ему вытягивались, и если он замечал их, то кивал им головой. Когда я спросил, отчего они ему вытягиваются, он отвечал:
– Право, не знаю, разве потому, что я с палкой.
Обойдя кругом озеро, он сказал:
– Вы раскраснелись, – кажется, устали.
– Это не от усталости, а от эмоции и удовольствия идти с вами.
Он улыбнулся и протянул мне руку.
