Мне рассказывал… в 1838 году Гончаров, брат Пушкиной, сцену, бывшую у Пушкина с графом Литтою[376], обер-церемониймейстером. Литта однажды вздумал сделать Пушкину замечание насчет несоблюдения им формы и сказал:
– Il y a des règles pour tout, mon cher ami [Есть правила на все, любезный друг].
Пушкин вспыхнул и отвечал ему:
– Pardon, monsieur le comte, je pensais toujours qu’il n’y avait de règles que pour les mesdemoiselles d’honneur! [Извините, граф, я полагал всегда, что регулы (règles) существуют только у фрейлин].
Вот как он исполнял свою должность.
Неожиданное, небывалое, фантастически-уродливое, физически отвратительное, не в натуре, а в рассказе, всего скорее возбуждало в нем [т. е. в Пушкине] этот смех; и когда Гоголь или кто-либо другой не удовлетворял его потребности в этом отношении, так он и сам, при удивительной и, можно сказать, ненарушимой стройности своей умственной организации, принимался слагать в уме странные стихи – умышленную, но гениальную бессмыслицу. Сколько мне известно, он подобных стихов никогда не доверял бумаге. Но, чтобы самому их не сочинять, он всегда желал иметь около себя человека милого, умного, с решительною наклонностью к фантастическому: «Скажешь ему: пожалуйста, соври что-нибудь! И он тотчас соврет, чего никак не придумаешь, не вообразишь!»
…Когда я начал читать Пушкину первые главы из «Мертвых душ» в том виде, как они были прежде, то Пушкин, который всегда смеялся при моем чтении (он же был охотник до смеха), начал понемногу становиться все сумрачнее, сумрачнее, а наконец сделался совершенно мрачен. Когда же чтение кончилось, он произнес голосом тоски: «Боже, как грустна наша Россия!»
А.С. Пушкин узнал от меня о существовании романа[377] и приехал к нам просить эту книгу… По прочтении первой части он сказал мне, что почти не выпускал книгу из рук, пока не прочел. «Как все это увлекательно, – говорил он, – но как до сих пор décousu! [несвязно]. Как-то она сведет концы?» Но когда он прочитал всю книгу, то сказал: «Удивляюсь, как все, что мне казалось décousu, y нее прекрасно разъяснилось и как интерес всей книги до самого конца увлекателен. Старайтесь издать книгу скорее, а я напишу к нескольким главам эпиграфы».
Вот что Пушкин говорил мне о гоголевском творчестве:
– «Ревизор» – тоже моя идея. Это как раз относилось к двадцатым годам, когда я был в Новороссии… Тип Хлестакова у меня был намечен в живом лице… Это своего рода Митрофанушка, только более обтесанный и менее отрочен… Но по характеру своему так же наивен и скромен… чего, однако, Гоголь не дал своему Хлестакову, вложив в его речь дозу нахальства и уверенной глупости… Да, именно «уверенной глупости», потому что Хлестаков сознает свое глупое положение среди семьи глупого городничего, но все-таки его поддерживает, уверенный в том, что его глупый ум, по сравнению с глупостью уездного начальства, много значительнее… Даже высшая одесская губернская власть, в ведении которой я находился тогда, как полуссыльный, и та ничем не уступала гоголевскому Сквознику-Дмухановскому… По своему мягкому и доброму характеру, знаменитый административный муж в эпоху «николаевских войн», граф Киселев[379], этот господарь Молдавии и Валахии и впоследствии министр государственных имуществ, тоже был Сквозник в своем роде, потому что он весь уходил в авторитет своего камердинера, который ему говорил, что «этого» надо наказать, а «того» помиловать и т. д.
…Я его встретила с женою у матери, которая начинала хворать: Наталья Николаевна сидела в креслах у постели больной и рассказывала о светских удовольствиях, а Пушкин, стоя за ее креслом, разводя руками, сказал шутя:
– Это последние штуки Натальи Николаевны: посылаю ее в деревню.
Интересно, как Пушкин судит о Кукольнике[380]. Однажды у Плетнева зашла речь о последнем, я был тут же. Пушкин, по обыкновению, грызя ногти или яблоко – не помню, сказал:
– А что, ведь, у Кукольника есть хорошие стихи? Говорят, что у него есть и мысли.
