Разговоры за чайным столом полностью

— Они очень милы, по крайней мере, некоторые из них, хотя я бы не стала писать таких писем, — сказала светская дама.

— Интересно бы прочесть любовное письмо, написанное вами, — заметил второстепенный поэт.

— Очень любезно с вашей стороны говорить так, — отвечала она. — Мне никогда в голову не приходило, чтобы вам хотелось получить такое письмо.

— Я всегда говорил, что меня, в сущности, не понимают, — возразил поэт.

— Мне кажется, томик искусно подобранных писем мог бы иметь хороший сбыт, — заметила студентка. — Пожалуй, писанных одной рукой, но к различным корреспондентам. Когда пишешь к одному лицу, волей-неволей принужден повторяться.

— Или от различных поклонников к той же особе, — предложил философ. — Было бы интересно, как реагируют различные темпераменты на одно и то же. Это пролило бы свет на темный вопрос: принадлежат ли качества, которыми мы украшаем предмет нашего поклонения, ему в действительности, или мы их ему только приписываем при случае. Написал ли бы одной и той же женщине один: «Моя королева», а другой «Моя милашка», или она для всех влюбленных была бы только сама собой.

— Отчего вам не попытаться составить такой сборник, конечно, выбирая только самые интересные послания? — предложил я светской даме.

— А как вы думаете, это не повлекло бы за собой много неприятностей? — спросила она. — Те, чьих писем я бы не включила в сборник, никогда бы мне не простили. Так всегда бывает, если кого забудешь пригласить на похороны: каждый воображает, что это сделано нарочно, чтобы обидеть его.

— Первое любовное письмо я написал, когда мне было шестнадцать лет, — сказал поэт. — Ее звали Моникой. Она была продавщицей. Никогда мне не приходилось видеть такой совершенной земной красоты. Я написал письмо и запечатал его, но не знал, сунуть ли ей в руку, когда я проходил мимо нее на чтении по четвергам вечером, или подождать до воскресенья.

— Вопроса тут не может быть, — сказала студентка рассеянно, — конечно, лучший момент — при выходе из церкви. Тут все толпятся, и — извините — в руке молитвенник…

— Мне не пришлось решать, — продолжал поэт. — В четверг ее место оказалось занято краснолицей девицей, ответившей на мой вопросительный взгляд идиотским смехом, а в воскресенье я напрасно искал ее по скамейкам. Впоследствии я узнал, что ей внезапно отказали от места в среду, и она уехала домой. Кажется, не я один искал ее. Я оставил письмо, написанное к ней, на своем пюпитре и со временем забыл о нем. Через несколько лет я действительно полюбил и снова принялся за письмо, которое должно было захватить ее, как тонкое невидимое очарование. Я намеревался вплести в него любовь всех веков. Окончив послание, я перечел его и остался доволен. Но тут случайно, в ту минуту, как я собирался запечатать его, я перевернул свой пюпитр, и вместе с другими бумагами на пол упало письмо, писанное мною семь лет тому назад, когда я был еще мальчиком. Из простого любопытства я распечатал его, думая, что оно меня позабавит. Кончилось тем, что я отправил его вместо только что оконченного. Смысл его был тот же; но чувство было выражено несравненно лучше, гораздо искреннее, с большей художественной простотой.

— В конце концов, что может человек сделать больше, чем сказать женщине, что он ее любит? Все прочее только живописные аксессуары, стоящие наравне с разглагольствованиями в «Полном и точном описании от нашего специального корреспондента», развитом из рейтеровской телеграммы в три строчки.

— Следуя такому взгляду, вы могли бы выразить всю трагедию «Ромео и Джульетты» в двух словах:

— Услыхать, что тебя любят, — это только начало теоремы, так сказать, изложение предварительных условий, — заметила студентка.

— Или эпиграф в начале поэмы, — вторила ей старая дева.

— Интерес в доказательстве: почему он меня любит, — продолжала студентка.

— Я однажды предложила этот вопрос одному человеку, — сказала светская дама. — Он ответил, что это происходит помимо его воли. Мне такой опыт показался ужасно глупым, вроде того, что вам отвечает горничная, когда разобьет, например, ваш любимый чайник. Теперь же мне кажется, что ответ был не глупее всякого другого.

— Более того, — пояснил философ, — это единственное объяснение.

— Хорошо было бы, если бы этот вопрос можно было предлагать людям, не обижая их, — сказал поэт. — Мне так часто хочется задать его. Почему красавицы, богатые наследницы выбирают себе в мужья незаметных мужчин, третирующих их? Почему старые холостяки, вообще говоря, — симпатичные, добросердечные люди, а старые девы, по крайней мере, многие из них, — такие кроткие и милые?

— Может быть, — высказала свое предположение старая дева, — потому что… — Но тут она запнулась.

— Прошу вас, продолжайте, — закончил философ. — Мне так интересно выслушать ваше мнение.

— Нет, я не хотела сказать ничего особенного, — отнекивалась старая дева. — Я забыла…