– Так-так. Что ж, разберитесь в этом самостоятельно. Мортирмир, тебе нужно намного усерднее трудиться над воспоминаниями.
– Да, магистр. – Мортирмир встряхнул головой, еще продолжая видеть демона – в умозрении, как выражался отец.
– Ненавижу его, – сказала монахиня-коротышка.
– Ты просто не любишь думать, – ответила высокая. – Сэр Морган, почему вы создали свет в форме куба?
Мортирмир отвесил поклон.
– Смеха ради, мадмуазель. – Он попытался представить, как она выглядит. – Я вдруг понял, зачем нужна вся эта грамматика.
Болдески рассмеялся:
– Ну так скажи!
– Это наш код. Я уверен, что у Диких он другой, но мы структурируем силу при помощи грамматики. Правильно?
Студенты закивали.
– Само собой, – фыркнул Болдески с толикой привычной спеси.
– Однако на высокой архаике мы можем по-разному составить предложение, не изменяя смысла… – Мортирмир старательно подбирал слова.
– Да, – согласился Болдески.
– Но в то же время мы умеем так точно высказываться о разных вещах… Болдески чуть не хлопнул себя по лбу.
– Конечно! – воскликнул он. – Я думал, что заклинать – то же самое, что творить. А ты говоришь о внесении мелких изменений в само творение и в то, как его наполняет энергия!
Высокая монахиня простерла руку и создала красную пирамиду, которая ярко засияла красным же светом.
Уязвленный Болдески соорудил свою, побольше.
Маленькая монахиня понаделала всякой мелочи, и все трое прыснули. Они, без сомнения, были лучшими учениками.
Мортирмир, немного повертев логику своей формулировки, создал две пирамиды.
Все зааплодировали.
А в коридоре высокая монахиня – Ляпис – чуть наклонила к нему голову.
– Меня зовут Евгения, – сообщила она.
– А меня – Катерина, – шепнула Жемчужина.
– Танкреда, – представилась третья, которую Морган назвал про себя Кораллом. Теперь, когда он присмотрелся, ему открылись и другие различия.
– Я – Чума, – назвался он в ответ, но с ухмылкой.
Троица прыснула.
«Глядишь, еще и задам жару», – воодушевился он.
Между риторикой и воспоминаниями было двухчасовое «окно», и они решили прогуляться через площадь к таверне на открытом воздухе, которая только и жила за счет студентов. Тут распахнулись имперские врата, и въехали два всадника, оба в красном.
Сестра Анна проводила одного взглядом.
– Георгий не соврал – красавец! Это новый наемник. Он называет себя герцогом Фракейским, но на самом деле это, конечно, не так.
Болдески поднял бровь.
– А по-моему, так и есть. На прошлой неделе он задал хорошую трепку бывшему герцогу. А мой отец ненавидит его чистой, незамутненной ненавистью.
Сестра Катерина весьма бесстыдно склонилась над их столом.
– Он собирается в университет! – объявила она.
– За что же твой отец его ненавидит? – спросил Мортирмир.
– Мой отец – глава здешних этрусских купцов, – ответил Болдески. – Его вызвали во дворец и пригрозили. Во всяком случае, с его слов. – Болдески сказал это с тем веселым долготерпением, с каким говорят об отцах сыновья. – Я уверен, что патриарх поставит герцога вместо него. Но он играет немалую роль. Он альбанец, Мортирмир, как и ты.
Мортирмир решил, что Болдески ему симпатичен.
Воспоминания были пыткой. За первые пять минут он выяснил, что магистр игнорировал его раньше, потому что Мортирмир не имел доступа к силе. Теперь, когда положение изменилось, от него ждали, что он все нагонит. Желательно – к концу занятия.
Этого не произошло.
За два часа его вызывали чаще, чем за все время учебы; дали странные геометрические фигуры и другие памятные объекты для хранения во Дворце воспоминаний, а потом предложили воспроизвести полученное. У него не вышло – иногда просто не получалось, а потом, когда разволновался и раздосадовался вконец, он начал проваливаться с треском.
Магистр был беспощаден и в конце урока отвел Мортирмира в сторону.
– Твоя неспособность запомнить даже простейшие формы поистине удручает, – заявил он.
Мортирмир прикинул – ибо мечтать не вредно, – сумеет ли он превратить этого человека в пепел. Гнева и досады ему наверняка хватит, чтобы возжечь поистине мощное пламя.
– Я… поработаю… над Дворцом воспоминаний, – процедил он.
Магистр пожал плечами.
– О, да делай что хочешь, – бросил он и быстро вышел вон.
– Ему нравится так поступать, – сказал Болдески.
– Он раньше никогда ко мне не придирался, – ответил Мортирмир, готовый расплакаться и не желающий сорваться прилюдно. «Боже мой, я умею убивать огнем, но тушуюсь перед глумливым магистром…»
– Раньше ты не был достоин его времени и внимания, – покачал головой Болдески. – Я пригласил бы тебя выпить винца, но честно думаю, что тебе лучше потрудиться над воспоминаниями. Я и сам был объектом его нападок и теперь поистине твой должник – нынче было легче, чем когда-либо в этом году. Ну, раз он в тебя вцепился, то уже не отпустит. – Этруск улыбнулся. – Ты сам виноват. Когда ты не владел силой, всем было начхать.
Секунду подумав, Мортирмир решил, что этруск подтрунивает беззлобно, без желания оскорбить. За допуск в общество однокашников придется платить и теперь обращать внимание на их слова. А он так долго держался особняком…
