— Ты думаешь, мне это известно? — принц Макс вопросительно и надменно выгнул бровь.
— Я думаю, что вы можете у неё это узнать. Это тоже не первый случай, когда она вмешивается в мои дела и пытается что-то выведать через охрану или прислугу. Мне надоело жить в собственном доме как под прицелом фотокамеры, никогда не зная, кто из окружающих людей сообщает моей жене о том, что и когда я делаю.
Макс хмыкнул:
— Дэниел, согласись, что ты не из тех, кто заслуживает безоговорочного доверия жены.
Астона этот выпад нисколько не смутил — взывать к его совести было бесполезно:
— Наш брак был заключен по расчёту, и я никогда не жалел, что женился именно на Камилле. Но, боюсь, если эти детские игры не прекратятся, я всё-таки пожалею.
— И что тогда?
— Тогда моей службе безопасности придётся взять на себя дополнительные обязанности и следить за тем, с кем и о чём Камилла разговаривает, в том числе по телефону, с кем она встречается, что за информация хранится в её компьютере. Да, это вторжение в личную жизнь, но мне регулярные вторжения в мою личную жизнь тоже не доставляют удовольствия.
— Боюсь, личная жизнь моей дочери не так увлекательна и многообразна, как твоя.
— Она станет ещё менее увлекательной, когда за Камиллой станут следить круглые сутки — исключительно затем, чтобы уберечь от неверных шагов.
— Дэниел, я понимаю твоё недовольство. Но это явный перебор! Ты не можешь поступать со своей женой так, как поступал с мальчишкой, которого, как оказалось, всё равно приходилось вытаскивать из чужих постелей.
Астон порывисто встал с дивана и отошёл к окну. Он не хотел, чтобы Макс видел, как изменилось его лицо от гнева. Зубы он стиснул так, что по нижней челюсти прошла ноющая боль. Сегодня все как сговорились!.. Им больше думать не о чем, кроме как о том, с кем Джейсон спал?!.. Его Джейсон, его чудесный, умный, гордый мальчик, его, его, его! Если бы он был сейчас здесь, если бы только…
Он взял себя в руки, заставил расслабиться сведённую челюсть и повернулся к Эттингену:
— Да, есть способ проще. Я могу перестать подписывать чеки.
Макс возмущённо вскинул голову:
— Это просто низко.
— Я знаю, — кивнул Астон. — Поэтому я предлагаю решить всё миром и без истерик: вы поговорите с Камиллой и узнаете, откуда она получает информацию. Я сегодня вечером уезжаю в Женеву. Я немного устал от этого дома. Звоните мне в любое время. Так что? Вы поговорите с ней?
— Да, я попробую, но ничего не могу обещать.
— Уверен, вы сумеете на неё повлиять.
Эттинген не был уверен, что поступает правильно, соглашаясь на требования Дэниела. Он тоже мог бы на него надавить, у него были свои рычаги, но он знал, что Камилла этого не одобрит. Его бедная глупая дочь опять начнёт цепляться за обломки своего полуразрушенного брака. Сейчас, когда Коллинз где-то загадочным образом скрылся, у неё словно открылось второе дыхание. Она верила, что без его постоянного присутствия у неё появился шанс восстановить с Дэниелом прежние отношения. Макс видел всю необоснованность её надежд и не понимал, как Камилла может быть настолько слепа. Может быть, просто со стороны виднее, а когда ты бродишь внутри лабиринта, в тумане собственных чувств и заблуждений, когда не понимаешь, где находишься ты, а где — другой человек, то представляешь себе картину совершенно иной, бесконечно далёкой от настоящего положения дел. Возможно, представляешь такой, какой хотел бы её видеть, отказываясь сознавать неприятную и ранящую правду.
После ухода Эттингена Дэниел вызвал прислугу и попросил найти ему таблетку от головной боли. День только начался, а он уже чувствовал себя вымотанным и уставшим.
Если бы только Джейсон сейчас был здесь… Если бы между ними всё было как раньше… Он мог бы подойти к нему, обнять, почувствовать тёплый запах его волос и прохладный — его одеколона. Оба знакомые, родные, близкие… Он мог бы сесть рядом с ним, мог бы положить голову ему на колени, и тогда бы наступил покой, долгожданный покой, забвение и свобода от всего…
Эттинген позвонил ему уже на следующее утро. Астон знал, что делает, когда просил его поговорить с Камиллой: принц Макс умел обращаться с дочерью. Помимо всего прочего, тестя мало трогали её слёзы, из-за которых он сам всегда начинал чувствовать себя виноватым, вне зависимости от того, был он виноват или нет.
