Сейчас мы с Ефимом возвратились почти в исходную точку, пусть она и отстояла на тысячу вёрст от первоначальной. Наверное, самым разумным было бы просто сдаться властям, но я сомневался, что в отношении нас будет проведено серьезное расследование. Скорее всего, всё будет выглядеть так — ближайший полицейский заслушает наши покаянные речи и разрыдается, а потом прикажет заковать в кандалы и отправить под казачьим конвоем в Акатуйскую каторжную тюрьму, благо, она была не так далеко от Аргуни, пусть и гораздо выше по течению. Про эту тюрьму я знал хорошо — именно в ней ослепла Фанни Каплан, из-за чего не смогла толком попасть в Ильича. Впрочем, это дело далекого будущего.
Ну а пока весть о двух безродных беглецах распространяется по Амурской области со скоростью бешеного буксира «Граф Путятин», два объявленных в розыск лица моим волевым решением должны были искать спасение в междуречье Аргуни и Шилки, в одной из деревенек местных инородцев.
До Амура мы не дотянули верст, пожалуй, сто — плевое расстояние по сравнению с тем, что мы уже одолели после выезда из Иркутска. Дорога за станицей, название которой я так и не удосужился узнать, имелась; нас, кажется, никто не заметил, кроме нескольких собак, лениво полаявших нам вслед. За последними домами потянулись длинные клинья убранных и свежевспаханных полей — землю тут без внимания не оставляли, тем более что добывалась она в тяжелой войне с окружающей тайгой. Но, кажется, положенные по закону о казачьих поселениях тридцать десятин никто пока не выбирал, так что вскоре мы оказались под сенью вековых сосен и в окружении чахлых березок.
— Семен Семеныч, а Семен Семеныч, — позвал меня Ефим.
— Что такое?
— Да боязно мне что-то, слышал я, что тут зверья дикого тьма, а мы одни… Даже лошаденки захудалой нет, чтобы ведмедя почуять.
Я мысленно представил, как мы возвращаемся в станицу и добавляем конокрадство к списку своих преступлений, и мне стало немного страшно за наше будущее. Если в голове появляются такие мысли, вскоре они начнут казаться единственным выходом — так было, так будет. Я не знал, что делают местные с теми, кто крадет у них скот, но подозревал самое худшее — возможно, действительность могла оказаться страшнее самых страшных угроз китайца Ляо Фыня.
— Сейчас день, Фима, нечего всякого бояться, — как можно тверже сказал я. — Если встретимся, попробуем разойтись краями. Ну а если не получится… револьвер у меня заряжен, запас патронов есть, и ты будь наготове со своим карамультуком.
— Чем-чем, Семён…
— Ружьем, Фима, ружьем. Всё, идем молча, — попросил-приказал я. — Будем у нас вместо лошадей.
Я понимал бесполезность этого — ни я, ни Ефим не были специалистами по передвижению в тайге, и нас, наверное, было слышно вёрст за десять. Ночью это будет проблемой, но я надеялся ещё засветло наткнуться на поселение инородцев — здесь всё междуречье было меньше ста километров, так что шансы у моей задумки были велики.
В моём будущем народ, который обитал на левых берегах Аргуни и Амура, скопом прозывался эвенками. Русские первопроходцы нарекли их тунгусами, но, как и всегда, это был простой путь — вроде как называть всех индейцев Америки ирокезами, игнорируя мохоки или онайду. В Китае будущего вроде бы этих тунгусов нарекли ороченами, манеграми и солонами, но у китайцев всегда был особенный путь. Сами себя эти люди, кажется, называли по родам, не считали одним народом, да и жили эти роды отдельно — в деревеньках, которые бюрократия Российской империи окрестила степными думами. Правда, это были не привычные мне или Ефиму селения с улицами и крепкими рублеными домами, а постоянные стойбища, назначенные имперскими чиновниками для удобства взимания налогов и сборов. Зимовать в этой думе нам никто не позволит, там и места для посторонних не предусмотрено, но я на это и не рассчитывал. Мне хотелось поездить по окрестностям в составе какой-нибудь семьи, которая согласиться взять нас на работу за ночлег и еду. В крайнем случае я был готов отсыпать им понюшку золотой пыли — но надеялся, что обойдется без этого. Пришибить богатого чужака в любые времена считалось богоугодным делом.
— Что дальше-то, Семен Семеныч? — Ефим сильно пригорюнился, и я его понимал.
Мне и самому было не по себе.
— Как Бог рассудит, то и будет, — ответил я, и мы оба перекрестились. — Тут должны быть стойбища инородцев, хочу напроситься на зимовку в одной из них. Два взрослых мужика, да с оружием — думаю, у нас есть шанс. Ну а мы поможем, чем можем.
— Плохие они люди, эти инородцы, — покачал головой Ефим. — В Иркутск заходили часто, я на них насмотрелся. Хитрые, вороватые, а поймаешь на горячем — сразу кричат, что по нашенскому не говорят.
— Так то буряты, — отмахнулся я. — Здесь тунгусы кочуют. Вроде похожие племена, но обычаи в корне разные. Да и буряты раньше с русскими познакомились, уже выработали свой кодекс поведения, а эти пока держаться старины. Тебе понравится, обе…
— Тссс! Семен Семеныч, слышишь? — оборвал меня Ефим.
Мы замолчали и прислушались.
