Я читал, что револьверы — неподходящее оружие для медвежьей охоты. Слишком маленький калибр, слишком малая убойная сила пуль. Но всё это имело значение на каких-то серьезных дистанциях — метров десять, двадцать или больше, — на которых плохо подготовленный стрелок и попасть-то в ростовую мишень мог далеко не всегда. У этого «Кольта» калибр превышал десять миллиметров, я стрелял с полутора метров, с испугу моя рука задеревенела, так что все пять пуль попали примерно туда, куда я и хотел.
А потом прямо у меня над ухом прозвучал оглушающий выстрел ружья, и один глаз зверя взорвался красными ошметками. Он всё ещё стоял. Уже не так уверенно, как в начале атаки, его лапы непроизвольно начали опускать вниз — очень медленно, на мой вкус, — а из его горла толчками выходила почти незаметная на его темной шерсти кровь. И он уже не ревел, а сипел.
Я не кинулся перезаряжать своё оружие, лишь отскочил чуть назад, разрывая дистанцию — и продолжая взглядом поедать медведя.
— Совладал, Семен Семёныч, как есть — совладал, — послышался радостный шепот Ефима. — Стрелять ещё?
Я отрицательно покачал головой, но потом решил не обходиться жестами — и сумел выдавить из внезапно пересохшего рта:
— Нет, не надо уже.
Сейчас я был готов выпить даже это аборигенское варево. Наша вода осталась в вещмешках, до которых ещё надо было дойти.
И тут медведь рухнул — с таким грохотом, словно это была многотысячелетняя скала, которую подточил безразличный речной поток. Земля ощутимо содрогнулась.
Я сделал ещё шаг назад — подальше от оскаленной морды. Откинул барабан и начал по одной выколачивать стреляные гильзы. Бог знает, сколько тут медведей ходит. Кто-то встал рядом со мной. Я повернул голову — Ефим, со вновь снаряженным штуцером.
— Семён Семёныч, — сказал он. — Там эта, баба, ползёт.
Я оглянулся. Женщину, кажется, обуял настоящий ужас. Слезы лились из её глаз, она тоненько подвывала и что-то беспрерывно повторяла на своем языке. И при этом она ползла — вроде как к нам, но я понимал, что к поверженному хозяину тайги.
— Странный народ, — безразлично сказал я. — Как думаешь, Фимка, простят нам учиненный тут разгром?
Мы осмотрели поле битвы. В принципе, кроме мертвого медведя и ползущей женщины нам могли предъявить только опрокинутый туесок и порезанные веревки. Впрочем, веревки ещё можно было использовать — если не слишком привередничать.
— Что делать будем?
— Бог знает… — я действительно растерялся. — Надо бы эту девицу куда-то доставить, наверное. Но как бы нас там самих того… не доставили. Ну или можем продолжить путь к инородцам, как и собирались. Главное, не трепать на каждом углу, что это мы тут… Хотя — она точно молчать не будет, да и… вряд ли в этих края много американских «Миротворцев», а мне что-то не хочется вырезать из туши свои пули. В общем, мы опять в тупике, Фима.
Что-то в моей голове наконец-то щёлкнуло и сдвинулось в сторону мыслей о самосохранении, и я принялся торопливо перезаряжать револьвер. Ефим, глядя на меня — тоже. Баба продолжала выть и падать на тушу медведя, но вдруг вскинулась и настороженно уставилась в лес, после чего опрометью кинулась бежать.
— А не рвануть ли нам за нею? — пробормотал я. — Судя по всему, она убегает от тех, кто будет не очень доволен произошедшим
— Можно, — согласился Ефим. — Авось уйдём.
Мы подхватили свои сидора и заторопились в ту же сторону, что и женщина — склон сопки немного забирал в гору, зато бурелома здесь почти не было, да и деревья росли реже и выглядели мельче.
Не успел я подумать, что у подобного леса есть и минусы — спрятаться в нём сложнее — как из-за хилых полуоблетевших кустов показался десяток мужичков в шкурах. Вот буквально только что их не было, лес был по-осеннему прозрачен и пуст — и вот стоят, недвусмысленно тыкая в нашу сторону ружьями и специфическими копьями, похожими на тесак, примотанный к древку (насколько я помню, назывались они пальмами). Мы с Ефимом, не будь дураки, тоже агрессивно наставили на них наше оружие.
Непонятно, чем кончилось бы наше противостояние, если бы в спины нам не упёрлись стволы.
— Пошли давай, — сказал сердито пожилой эвенк с видавшим виды ружьём. — Шаман думать будет.
Поразительно, что ни револьвер, ни ружьё Ефима у нас не отобрали — то ли надеясь на своё ультимативное преимущество, то ли из каких-то ещё иных соображений. Из имеющихся у меня этнографических познаний, я мог предположить, что с одной стороны эти люди явно недовольны тем, что мы вломились в их святилище, а с другой — несколько обескуражены тем, что мы вроде как с лёгкостью пришибли явившегося туда духа в обличье медведя.
И сейчас состоится стремительный и возможно справедливый суд. Самый гуманный суд в мире, да уж…
