Именно поэтому я ходил вокруг собора — сводил баланс идеи перекреститься прямо тут, чтобы наше преображение отметили приехавшие с нами казаки, если они всё ещё осуществляют пригляд. А так — донесут они Евсею свет Васильевичу, что пришлые теперь в правильной вере находятся, тот и успокоится на наш счет.
Мне на это крещение было всё равно, я опасался только реакции Ефима, и лишь поэтому не пошел договариваться с местным попом сразу. Попика, впрочем, я увидел — ничего выдающегося, обычный худой мужик с окладистой бородой и в черной одежде, как и положено священникам. Воинствующим товарищем он не выглядел, и я надеялся, что он сначала выслушает нашу просьбу, а не нападет с дубьем сразу после того, как признает в нас староверов. Не хотелось бы послужить причиной для местных религиозных войн. Но подойти к нему я всё-таки решился, хотя и с другой целью.
— Добрый день, святой отец, — я чуть поклонился, выражая определенное почтение к его сану.
Он оглядел меня с ног до головы и улыбнулся одними уголками губ.
— Иерей я, называй меня отец Андрей. Хотел чего-то, сын мой?
— Да, отец Андрей… — мне стало неловко, но система титулования местного священства вылетела у меня из головы ровно за секунду до начала разговора. — Я здесь человек новый, долго прожил в тайге, а в Верхнеудинском впервые. У меня есть немного золотого песка, со мной им расплатились за… некоторые услуги, и я хотел бы обернуть его в деньги.
— Сожалею, сын мой, но наша церковь не оказывает подобных услуг, — как-то слишком сурово сказал священник.
— Я понимаю, — я прижал оба кулака к груди в жесте мольбы. — Я и не мог рассчитывать, что мне произведут подобный обмен прямо в вашем соборе…
— Церковь это, сын мой, освящённая в честь Смоленской иконы Божией Матери Одигитрии.
Слово «Одигитрия» я знал — это тип иконы, на которой нарисована Богоматерь с младенцем Иисусом Христом. И разницу между собором и церковью тоже знал, невелика наука. Был бы этот Андрей епископом, то и служил бы он в соборе, но он обычный иерей, даже без приставки «прото». Поэтому и служит в церкви.
Я просто хотел ему польстить, но моя попытка пропала втуне.
Я посмотрел на церковь, словно видел её в первый раз.
— Я не очень хорошо разбираюсь в типах церковных зданий, — повинился я. — Но это тема для отдельного разговора. Сейчас же я хотел просить у вас помощи с презренным златом. Не знаете ли вы места в городе, где приезжий может произвести обмен, не рискуя головой или душой?
Такое место священник знал. Как я и ожидал, цена на песок там была пониже, чем в более злачных местах, но всё ещё высокой, во всяком случае по сравнению с той, что давали представители государства. Но в этой конторе скупка золота явно была непрофильным занятием — так, побочная подработка, не более того. Меня и приняли-то там лишь после того, как отправили мелкого пацана к священнику, который подтвердил — да, был такой, спрашивал, а я сказал. Кто именно взвешивал мои золотые крупинки и выдавал мне ассигнации, я так и не понял — на хозяина предприятия этот похожий на давешнего медведя увалень совсем не походил. Но обращался он с рычажными весами и мелкими гирьками уверенно. Мой мешочек потянул на 52 золотника — около 220 грамм; под расчет мне выдали три сотни без пятерки. Этой суммы нам с Ефимом должно было хватить на путешествие до любой точки нынешней Российской империи — если не барствовать и ездить третьим классом.
Слегка задержавшись в сенях этого невзрачного домика, я спрятал деньги в потайной карман с внутренней стороны своих портов. Уже на улице я огляделся — надо было возвращаться к Ефиму и рассказывать ему идею с перекрещиванием. Правда, я и сам уже склонялся к тому, что именно в Верхнеудинске этого делать не стоит — священник и так меня запомнил, а уж такое дело, как отречение от религии староверов, может привлечь ненужное внимание кого-нибудь из церковных иерархов рангом повыше. Лучше потерпеть до Хабаровска — или же до Красноярска и Томска, если мы всё же решим двигаться в ту сторону.
С этой мыслью я сделал шаг вперед и тут же замер, наткнувшись на внимательный взгляд двух кошачьих глаз. Правда, они походили на глаза животного только если не присматриваться, а так принадлежали вполне себе человеку, явно облеченному властью. Человек этот стоял на другой стороне широкой улицы, был одет в форменный мундир — вот по принадлежности этой одежды я плавал конкретно, был лет тридцати-сорока и больше всего напоминал полицейского при исполнении. Причем полицейского не простого, а как бы не местное начальство. Рядом с этим господином, чуть согнувшись в спине, замер невысокий мужичок, мявший в заскорузлых лапках картуз. Этот тоже смотрел на меня.
Наши игры в гляделки закончились быстро. Похожий на полицейского господин перевел взгляд на своего спутника и довольно громко спросил:
— Ну что, Матвейка, он?
Тот бросил на меня ещё один оценивающий взгляд и посмотрел на своего спутника.
— Он, Николай Дмитриевич, как есть — он. Бороду с усами сбрить — одно лицо будет. Ну и одежа другая, но это не мудрено, почитай — всю зиму бегал.
