Я с тоской посмотрел вдоль улицы. Прохожих тут вообще было не слишком много, ярмарка находилась выше по Селенге, у пристаней, но с десяток человек явно стояли там и сям по мою душу и лишь ждали команды полицейского. Вернее, я очень надеялся, что он полицейский, а не, допустим, приказчик господина Оченковского, у которого, насколько я помнил, ко мне кровные счеты за убитого сына. В таких ситуациях спасают быстрые ноги, вот только бежать мне было некуда — трое с конями справа и четверо безлошадных слева, в каждой группе есть человек с ружьем, наверняка заряженным, а у меня лишь пять зарядов револьвера. В такой ситуации их точно хватит, чтобы застрелиться — и ни на что больше.
Я прикинул, что будет, если рвануться обратно в сени, чтобы попросить помощи в конторе, где занимаются нелегальной скупкой золотого песка, но быстро отбросил этот вариант. Это мои проблемы, и нелегальные скупщики всяко не будут решать их за меня. Ещё и помогут скрутить и связать, а под шумок обчистят под ноль, чтобы меня с ними точно ничего не связывало.
Поэтому я остался стоять на месте.
Тот, кого назвали Николаем Дмитриевичем, посмотрел на меня, быстрым шагом прошел три четверти улицы, остановился напротив, осмотрел мою одежду, перекидную суму с остатками китайского золота…
— Это вы — некий Семен Семенович Георгиев, студент? — резко спросил он.
Я обдумал варианты ответа и решил не выделываться. Сделал лицо попроще и сказал:
— Не знаю, о ком вы, ваше благородие. Ни разу о таковском не слыхивал. Меня Акимом кличут, Аким Иванов сын Молчанов. У меня и докУменты имеются…
Последнюю фразу я произнес, подражая коту Матроскину. Но Николай Дмитриевич с шедеврами мультипликаторов будущего знаком не был, поэтому принял мои слова за чистую монету.
— Наверное, докУменты, выписанные атаманом станицы Урупинской Евсеем Васильевичем Каргиным? Я верно угадал? — я погрустнел. — Судя по вашему виду, догадка моя оказалась правильной. Поэтому позвольте вам не поверить, вы такой же Аким Иванов сын Молчанов, как я — набоб субадара великого камбея. А я, смею вам доложить, точно не он. Так что, продолжите упорствовать или же поговорим по душам?
В Верхнеудинске было несколько трактиров, но Николай Дмитриевич повел меня — а также не отстававшего от него Матвейку — в самый центр этого поселка-города, в заведение, которое принадлежало купцу второй гильдии Голдобину, как гласила вычурная и потемневшая от времени и погоды вывеска. Трактир действительно оказался высококлассным — кроме общего зала, занимавшего весь первый этаж большого дома, там имелись отдельные кабинеты на втором этаже, числом четыре. Один из этих кабинетов и оккупировала наша компания. Семеро бойцов силовой поддержки остались внизу.
Персонал то ли был предупрежден, то ли сразу знал о привычках Николая Дмитриевича — нам не стали предлагать ни выпивки, ни закуски, даже чай не принесли, который тут пили в огромных количествах и по любому поводу. Меня подобный расклад не удивил — это был допрос и ничего, кроме допроса. А во время допроса никто кормить не обещал.
— Итак, позвольте представиться — Николай Дмитриевич Добронравов, становой пристав по городу Иркутску. Что касается вас — вы продолжаете настаивать, что вас зовут Семён Семенович Георгиев? Или же назовете своё настоящее имя?
Я подумал, что будет весело понаблюдать за реакцией этого пристава, назвав ему своё настоящее имя, которое здесь не слышали, кажется, со времен князя Окаянного. Но веселиться мне не хотелось.
— Зовите меня Семеном Семеновичем, это имя ничем не хуже любого другого, — твердо сказал я. — Меня в чем-то обвиняют?
Николай Дмитриевич посмотрел на меня своими кошачьими глазами. Вблизи они, правда, выглядели как обычные человеческие, но я не сомневался — этот человек видит меня насквозь, несмотря на то, что до изобретения господина Вильгельма Рентгена оставалось ещё пятнадцать лет.
— По сути — нет, — наконец сказал он. — Во всяком случае, что касается моего стана. За другие уезды говорить не возьмусь… Думаю, с вами очень желает побеседовать полицмейстер Верхоленского уезда, который никак не завершит расследование учиненной в некой деревней Покровское татьбе. Ваш балаган с переодеванием трупа старателя Ермолина никого не обманул, чтобы вы знали. Это вы его убили?
И снова — цепкий взгляд прямо мне в лицо. Я не дрогнул. Та давняя история уже потускнела в моей памяти, да и не совершили мы там с Ефимом ничего криминального.
— Нет, Николай Дмитриевич, когда мы его нашли, он уже был мёртв, — сказал я.
— Предположим, — он едва заметно двинул головой. — А почему вы избавились от денег?
Потому что были в цейтноте, и это единственное, что нам пришло в голову.
