– И к тому же, – добавила мама, – меня очень беспокоит твоя привязанность к этому Якову Семеновичу. Он одинокий молодой мужчина. А ты симпатичная умная девушка. И он тебе явно нравится.
– Мама! Ты опять?
Нет, это было уже чересчур. Я швырнула сумку на пол и выскочила из квартиры. Дежавю: я так уже выскакивала и дверью шарахала, когда мы ругались с Тоней, только теперь Тоня мне стала даже ближе, чем мама.
В квартиру Гилмана мы позвонили втроем, а потом долго ждали, когда за дверью послышатся неспешные шаги. Яков Семенович пригласил нас в комнату. Было очень непривычно видеть его в простых домашних трениках, растянутой футболке и небритым, ведь на занятия он всегда приходил в аккуратном костюме. В комнате все было перевернуто, на полу стоял раскрытый чемодан.
– Яков Семенович…
– Я уезжаю, – улыбнулся он, – этого следовало ожидать.
– Но Яков Семенович…
– Наверное, Виталик вам уже всё объяснил? Что на меня было заведено дело? Что был суд?
– Да, но…
– Мне лучше уехать, Стася.
– Я не верю ни одному слову этого их документа, – сказала я.
– Да? – поднял бровь Гилман. – Нет, некоторые слова там действительно правда. Меня нельзя подпускать к детям, так что ошибкой было устроиться на работу в детскую библиотеку.
– Но вы ведь ничего не вымогали?
– Это неважно, Стася. Мне все равно никто не поверит, как сначала не поверили на суде.
– Но почему? – спросил молчавший до сих пор Ромка.
– Я устал, ребята, устал оправдываться и что-то доказывать. – Яков Семенович опустил голову, а потом посмотрел на меня. Видимо, он что-то такое увидел в моих глазах, что передумал и опять заговорил: – Я не вымогал денег. Я очень хотел, чтобы учебный год начался в чистом, отремонтированном кабинете, а у подрядчика, который отвечал за ремонт, кончились деньги.
И я ему одолжил. Приличную сумму. Из личных сбережений. Но вот тут я виноват, конечно. Надо было оформить с ним все официально. А я дурак. Собственными руками… Короче говоря, мы с ним не подписали расписку даже. И, когда потом я попросил его вернуть деньги, он отдал мне тридцать тысяч, и всё. Я обратился в суд и сам же стал обвиняемым. Потому что он записал на диктофон, как передает мне тридцать тысяч и как я прошу больше. В суде-то он сказал, что весь ремонт сделал за свой счет, а я вымогаю.
Гришка поерзал на стуле и встал:
– Но это же несправедливо. Надо доказать.
– Бесполезно, Гриш. Никаких документов нет. А меня все равно уволят, как ни крути. Деньги на лечение Леночки я вчера передал Роминой маме, вот он подтвердит.
Ромка кивнул.
– Но документов у меня опять никаких нет. Так что и тут меня сейчас обвинят в хищении.
Яков Семенович горько улыбнулся.
– А мы докажем! – не выдержала я. – И про школу, и про Леночку. Мы вот с Ромкой прямо сейчас к маме сбегаем, пусть она документ напишет, да?
Ромка опять кивнул.
– Нельзя так уезжать! Вы что, хотите, чтобы Виталик и папа его чувствовали себя победителями? Мол, вот они какие, выгнали человека и живут себе припеваючи?
– Стась, я правда устал. Мне очень полюбился ваш тихий город, и мне было очень хорошо с вами. И я… правда, буду очень скучать. Но ничего не поделаешь… У меня к вам есть только одна просьба: расскажите всем о нашем проекте, о невиновности Старцева, защитите его. Давеча Виталик говорил: какая, мол, разница, что было семьдесят лет назад, кто там прав, а кто виноват, предатель он или нет. Что надо уже успокоиться. Так вот правда важна и через семьдесят лет, и через сто. И даже если это уже не нужно Старцеву, это нужно вам. И успокаиваться нельзя. Потому что, если мы успокоимся, если оставим все как есть, значит, согласимся, что так правильно.
Вот именно, подумала я. Я и не собираюсь успокаиваться. И если Яков Семенович сам не намерен себя защищать, то мы-то на что?
День отъезда выдался холодным. С утра в прогнозе погоды даже снег обещали. И это в конце апреля! И это в О-жске! Да тут сроду такого не было.
Я хотела сначала пуховик нацепить, потому что ледяной ветер забирался под куртку, гулял в джинсах и как-то умудрялся даже залезть в колготки. Ромка уехал в Германию еще в прошлое воскресенье, но обещал прислать смску, как только станет что-то понятно с Леной и когда они устроятся на новом месте. На вокзал мы пошли втроем: Гришка, я и Яков Семенович. Я ненавижу провожать, но не проводить не могла. Мы стояли на перроне и не знали, что говорить. Вроде бы все уже сказано. Мы пообещали Якову Семеновичу, что обязательно закончим проект, представим доказательства и добьемся, чтобы Старцева никогда и никто больше не называл предателем. А себе я пообещала, что обязательно докажу невиновность Якова Семеновича, только пока непонятно как. Но ведь и со Старцевым сначала было непонятно.
По перрону бежали пассажиры с чемоданами; проводницы кутались в длинные синие пальто.
– Граждане провожающие, поезд скоро отправляется. Пассажиры, просьба пройти в вагоны.
