Была обычная пауза после начала артподготовки, когда какое-то время на наблюдательном пункте все нетерпеливо ждут первых донесений.
Я стоял вместе с Мехлисом и Исаевым, и у нас, уже не помню, с чего, зашел разговор о солдатских посылках с фронта домой. Исаев рассказал о том, что многие солдаты посылают домой стекло — обивают стекло досками и приносят, — потому что им из дома написали, что стекла нет. А на почтовом пункте посылку не принимают — нельзя, не подходит по габариту, а кроме того, бьется.
— Давай принимай! — говорит солдат. — Давай принимай! Немцы мне хату побили. Принимай посылку, а то ты не почта, раз не принимаешь.
Многие посылают мешки с гвоздями, тоже для новой хаты. А один принес свернутую в круг пилу.
— Ты бы во что-нибудь завернул ее, — сказали ему на почте.
— Принимай, принимай, чего там! Мне некогда, я с передовой.
— А где ж у тебя адрес?
— Адрес на пиле написан, вот, видишь?
И действительно, там, на пиле, химическим карандашом был написан адрес.
Услышав этот рассказ Исаева, я вспомнил о другой истории, которую мне недавно рассказывали. После взятия какого-то из маленьких немецких городков старшина роты, в прошлом председатель колхоза, наткнулся там на брошенный хозяевами магазин мужских шляп. У него была с собой ротная повозка, он погрузил на нее шляпы, а потом сделал большую посылку: запаковал, всунув одна в другую, тридцать новых фетровых шляп и послал их к себе в колхоз с письмом, в котором писал жене: «Посылаю к Первому мая подарки колхозникам. Раздай всем мужикам, которые остались живы. Пусть к Первому мая оденут, меня вспоминают».
Гречко, уходивший в блиндаж, вернулся.
— «Борисы» пошли. Хорошо пошли.
— Да, а лучше все-таки было бы отложить, — сказал Мехлис.
— Трудно это делать, — сказал Гречко. — Это значит, все настроение сорвать у людей, если отменить. У людей настроение наступательное. Поскорее наступать, а потом поскорее по домам.
— Это, знаете ли, опасное настроение, — сказал Мехлис.
— Почему опасное?
— Потому, что в этой фразе излишний акцент ставится не на слове «наступать», а на словах «по домам».
Гречко не стал отвечать. Промолчал.
Артподготовка продолжалась. Длилась она примерно минут пятнадцать.
Я спросил Гречко:
— Какова мощь этой частичной артподготовки по сравнению с той основной, которая будет позже?
— Примерно такая, — сказал Гречко. — Сейчас по два дивизиона на каждый батальон действует и еще кое-что. В общем, сто орудий в течение пятнадцати минут. А когда начнется не ложная, а настоящая, будут действовать девятьсот орудий да плюс тяжелые эрэсы, и не пятнадцать, а сорок пять минут. Раз в тридцать мощнее.
— А как вы считаете, немцы принимают это сейчас за настоящую артподготовку?
— Думаю, что так. Мы и легкими эрэсами по ним палили, и все-таки, когда сто орудий густо бьет, это сильный огонь, в особенности если воспринимаешь это не здесь, а там, где разрывы ложатся.
Вскоре пришло донесение по телефону: взяли первых семь пленных. Продвинулись метров на триста за железную дорогу. Все пленные из штрафной роты 1-й танковой армии. Рота эта села в окопы только сегодня ночью, но пленные говорят, что нашего наступлениям сегодня не ждали. Вообще-то знали, что наступление готовится, поэтому их и посадили на передний край в окопы, но, когда именно будет это наступление, не знали.
К Мехлису подошел командующий артиллерией фронта Кариофилли. У них сразу зашел разговор об артиллерийской арифметике — сколько, когда и где истрачено снарядов, сколько, когда и где их будет нужно.
— Надо пооборотистей быть, — сказал Мехлис. — Надо все, что можно, сверху вытаскивать. Я вот звоню наверх и, если на звонок ответ положительный, не дожидаюсь документов, начинаю действовать без них. Привожу и расходую! Мне нужно, чтобы начальство сказало «а», а все остальное мы тут и без него договорим.
Разговор перешел на 18-ю армию, где собирались менять кого-то из артиллерийских начальников.
— Надо Гастиловича подтягивать, — сказал Мехлис о командующем 18-й армией. — Они наступать еще не начали, а надо, чтобы подтянулись. А то левый фланг так отстает, что даже на карте некрасиво выглядит. Правда, и все мы отстаем. Кажется, нас скоро Второй и Первый Украинский фронты в окружение возьмут, — добавил он с горькой усмешкой.
— Что наблюдаешь? — спрашивал в это время Гречко у командира дивизии. И, положив трубку, сказал: — Жалуется, что ничего не видит. Даже боя своего батальона не видит, хотя находится от Hejpo в пятистах метрах.
Мимо нас прокатил маленький связной броневичок.
— Знаете, как этот броневичок солдаты зовут? — спросил Исаев у Мехлиса.
— Нет, а как?
— «Прощай, родина!».
— Ну да, конечно, броневая защита у него плохая, — сказал Мехлис. — Но ведь его никуда и не посылают, только так, для связных офицеров.
