Юрий удивился спокойствию и равнодушию, с каким воспринял это известие. «Боже мой! — подумал он. — А как я страдал и мучился из-за нее. Да, все проходит, и ничего не остается». Когда-то он ехал сюда с тайным желанием увидеть ее, особенно в первые свои приезды, и, если будет такая возможность, отомстить ей за ту боль, которую она ему причинила. Затем это желание с годами потускнело, ему просто хотелось посмотреть на человека, которого он любил. А теперь даже и любопытства не было. Что если она растолстела? Это часто бывает с женщинами.
«Уйду на охоту, — решил Морозов. — Какая бы ни была погода, все равно уйду».
Он помнил болото, которое было в километрах трех от деревни и в котором водились утки. Если их никто не расшугал, то они должны быть и теперь.
Юрий пошел на охоту сразу после обеда, чтобы идти не спеша и на болоте осмотреться, куда лучше встать, перед тем как утки полетят на вечернюю кормежку. Погода как будто налаживалась. Ветер поворачивал на запад, реже шли тучи, дождь принимался всего два раза и был короче, дольше светило солнце, и на буграх уже успела обсохнуть земля. Но Юрий не хотел верить, что погода улучшается, думая, что так будет лучше, если не станет надеяться. Вдруг погода и в самом деле разгуляется и застанет его врасплох, неожиданно обрадует. Он собирался провести в лесу ночь и оделся тепло.
Над тропкой, греясь в отдаваемом ею тепле, столбом вилась мошкара — верный признак хорошей погоды. Но Морозов шел и старался этого не замечать. Лоб его покрылся испариной, ногам в резиновых сапогах было душно. Только пройдя половину дороги, догадался снять с себя теплую одежду.
Болото ему вначале не понравилось. В памяти оно, как и все, что связано с родиной, было больше. Может, усохло? Да и не похоже, что здесь живут утки. Но до их лёта оставалось еще много времени, а пока лишь ласточки стремительно носились над болотом, касаясь иногда своим крылом водной глади. С запада к нему круто опускалось поле со скирдами соломы, с востока вплотную подступал лес — березняк, осинник, с редким вкраплением елей, казавшихся темными на светлой зелени берез.
Морозов сидел у крайней к болоту скирды, курил, остывая от быстрой ходьбы, и думал, где ему лучше встать с ружьем. Решил, что лучше со стороны леса, не потому, что там должно быть больше уток, — тот берег представлялся ему красивей и манил к себе.
Пока обходил болото, наступил вечер. Солнце стояло еще высоко, но его лучи, освещавшие стену леса, стали розоватыми. Дважды из осоки потревоженные его шагами выпархивали чирки. Он водил стволом, но не стрелял, берег тишину болота. «Утки есть, — успокоенно думал он, — значит, охота будет».
Морозов облюбовал мыс с ивовым кустом и чахлой березкой. Добраться до него было трудно. Он чуть не черпал сапогами жижу, но упорно шел. Наконец встал на место и прислушался. Звенели комары, попискивали ласточки, гонявшиеся за ними. У противоположного берега крякала утка.
Начался лет. Утки появлялись с разных сторон и, почти не затормаживая, падали, шлепались о воду и сразу же начинали плескаться, добывая себе корм.
Болото стало представляться Юрию огромным, непроходимым, как в детстве. Как он мог скучать, когда оно рядом и каждый вечер прилетали сюда утки? Наверно, и болото скучало без него и ждало того часа, когда он придет на свидание с ним.
«Что же я стою?» — подумал Юрий и решил стрелять. Несколько раз промахнулся — утки летели стремительно. Наконец выстрелил и попал. На какое-то мгновение утка замерла, повисла в воздухе, а потом мягко, безжизненно упала в воду. В густом, насыщенном испарениями воздухе приятно потянуло порохом. «Хватит», — сказал он себе и стал только смотреть и слушать.
Морозов увидел, как туман ползет над осокой. Ему хотелось заметить, откуда он выходит. Но туман ниоткуда не выходил, а рождался в самом воздухе. Он быстро, на глазах, растекался над болотом, скрывал кусты, дошел до опушки леса, пополз на водой. Только там, где стоял Юрий, туман редел, словно боялся, подступиться к нему.
Солнце зашло за холм, но сумерки долго не наступали. Оглянувшись назад, Юрий увидел высоко в небе половинку молодого месяца, который начал разгораться, и воздух над болотом стал каким-то странным, точно сиреневым.
Морозов ушел с места только тогда, когда опустились сумерки. Осока и камыш стояли мокрые. К поясу его была привязана тяжелая утка. Он брел медленно, чтобы случайно не оступиться и не зачерпнуть сапогами воды. Раздвигал стволом высокий камыш и приминал его ногами. В оставленных им следах долго пузырилась и кипела вода, то втягиваясь вглубь, то ключом поднимаясь вверх. Делалось жутко — вдруг провалится в трясину. Но этот страх был приятен. Как ни осторожно выбирался, на берег ступил мокрый по пояс.