Чтобы согреться, быстро пошагал в обход болота. Под скирдой остался рюкзак с едой и лишняя одежда. Он шел и глядел на болото, которое уже заволок туман. Только кое-где торчали макушки берез. Он покопался в соломе, надел фуфайку, достал рюкзак, отрезал ломоть хлеба, наложил на него сала и стал есть, откусывая большими кусками и глядя в ночь. С сизого неба ярко-ярко светила половинка месяца. Но его света было мало, чтобы разогнать сгущающуюся тьму. Тень от скирды и от леса, который был неподалеку, только намечалась.
Морозов сидел, сдерживая в себе непонятный восторг. Неделя уныния кончилась, охота словно очистила его, сознание стало ясным. Он вспомнил, что приехала она.
Юрию Морозову казалось, что он был влюблен в Таню Соловцову с тех пор, как стал помнить себя. Они были ровесниками и жили неподалеку друг от друга. Видя ее, он всегда сильно смущался, и она тоже стеснялась его. Эта взаимная застенчивость не осталась незамеченной, и их уже в детстве дразнили женихом и невестой. Но по-настоящему любить ее он стал, когда им было лет по семнадцати. Именно тогда он перешагнул через свою робость и остался с ней наедине. Увести с гуляния девушку и как можно дольше просидеть у кого-нибудь на крыльце, у них, подростков, считалось чем-то вроде рыцарства, как у мальчишек умение хорошо плавать, нырять, ездить верхом на лошади.
Таня Соловцова была самой красивой девушкой в деревне. Всегда хотелось смотреть в ее большие голубые глаза, цвет которых оттеняли темно-русые волосы.
Они облюбовали себе крыльцо у одинокой женщины, жившей на краю деревни. К дому подступал лес и таинственно глядел на них из темноты. Вскоре они подружились и с женщиной, хозяйкой дома. Она, как добрая колдунья, опекала, оберегала их. На третий или четвертый раз они нашли на крыльце чистый половичок, разостланный так, чтобы было удобно сидеть вдвоем, потому что крашеные ступеньки холодили. Иногда она выходила к ним и спрашивала:
— Это вы Юра с Таней?
— Да, — отвечал Морозов, а Таня пряталась за его плечо.
— Сидите, сидите. Я только вот… — Было видно, что женщина вышла только затем, чтобы взглянуть на них, прикоснуться к их молодости, красоте.
— Не мешаем мы вам? — спрашивал Юрий.
Тут женщина махала руками.
— Что вы, что вы! Сидите хоть до утра. Мне с вами повадней. Слышу, живые души на крыльце сидят.
Она стояла ровно столько, чтобы не надоесть им, и уходила в дом.
В душе Юрия происходило что-то важное. Хотелось рассказать Тане о том, что он испытывает, но то ли от неумения выразить это в словах, то ли от робости Морозов молчал. Но и без слов многое им было понятно. Запах скошенной травы или поспевающей ржи, разные звуки, особенно скрип дергача в пойме реки, заставляли замирать сердце от нежности.
Таня Соловцова училась в районном городе в педучилище и с весны каждый день ездила на автобусе домой. Юрий всегда ее встречал. Шоссе было в полутора километрах от деревни, в лесу. Он выходил заранее и шел, по мере приближения к шоссе наполняясь отрадным чувством, мимо дубов, ореховых кустов, берез, которые, думалось, как и он, ждали ее. До прихода автобуса оставалось много времени, и он залезал на самое высокое дерево, садился в развилку сучьев и глядел на дорогу. Подъезжал автобус. В дверях мелькало знакомое платье. Она шла, напряженная, не глядя по сторонам. Он, казалось, по одному воздуху спускался с дерева, стряхивал с брюк кору и не спешил выходить, из-за веток наблюдая за ней. Она чувствовала присутствие Юрия, останавливалась, глядела в его сторону и приказывала:
— Выходи!
Он вставал перед ней. При свете дня они некоторое время терялись. Потом смущение проходило. Иногда они возвращались к шоссе, садились на бугор и наблюдали за проносившимися машинами. Шоссе было бойким. Оно словно завораживало их, говорило о странствиях и приключениях. Случалось, шофер высовывал голову и что-то кричал им.
— А-а-а!.. — разрывал ветер его слова.
Они заходили в глухую чащу и там, скрытые ото всех, долго целовались.
Таня закончила училище, и ее направили на работу в Сибирь. Они не знали, что такое разлука, и радовались расставанию как чему-то новому в их жизни. Вскоре и Юрия Морозова взяли в армию. Целых два года прослужил он на севере.
Возраст ли добавлял что-то новое в их отношения, действовала ли разлука или огромное расстояние, которое легло между ними, но только с зимы тон писем, которые они часто писали друг другу, переменился. До этого они дышали прежним чувством, воспоминанием деревни. Теперь же появилось какое-то сомнение.
Получая ее письма, он торопливо читал, отыскивая желание, водившее ее рукой. Потом переписка оборвалась. Через месяц из письма матери он узнал, что Таня вышла замуж.