Орина с Егоркой на руках осторожно спустилась на пол, и тут он не выдержал и с закрытыми глазами улыбнулся.
— Да ведь он не спит, проказник, — сказала мать и пощекотала ему под мышками.
Егорка захохотал и чуть не свалился с рук матери. Орина донесла его до кровати и кинула на перину. Он положил голову на подушку и, желая еще пободрствовать, стал вызывать в своем воображении разные картины — лису, которую видел нынче днем, как дрался с Васькой, но сон уже подходил к нему, и картины расплывались во что-то сказочное — лиса стояла на задних лапах, а передними била его в грудь. А тут и мать легла рядом с ним и поцеловала в маковку.
— Спи, радость моя, надежда моя.
— Гасить свет? — спросила бабка.
— Гаси, — ответила мать.
Наталья дунула в лампу, пламя подпрыгнуло, озарило последний раз избу и погасло. Через минуту они уже спали, и вместе с ними спал дом — печка, матицы, половицы, окна, только одни часы не спали, маятник метался туда-сюда и, словно одобряя ход времени, говорил: так-так, так-так.
Собравшийся идти гулять Егорка услыхал, что на крыльце кто-то обметает веником ноги. По тому, как проминались, визжа, мороженые ступеньки и как старательно очищали снег с валенок, он понял, что это не Колька, а кто-то взрослый. Когда приходят взрослые и начинается разговор — всегда интересно, и Егорка снял с головы шапку и остался дома.
Вошла Марья Березина, полноватая красивая женщина, такого же возраста, как и его мать, и тоже вдовая. На лице ее было торжественное выражение.
— Здравствуйте, — поклонилась она.
Орина приветливо ответила и пригласила пройти вперед.
— Да я на одну минуту по делу к тете Наталье, — сказала Марья.
Она обменялась с Ориной деревенскими новостями, вспомнили чахнущую жену Тихона Патрикеева Зинаиду, их подругу, поговорили о погоде, о том, о сем. Наталья была на кухне, гремела посудой, и Марья, разговаривая, прислушивалась и, видно, ждала, когда она выйдет, чтобы сказать о деле, выжидала удобную минуту. Наконец Наталья, управившись, вышла из-за перегородки, сухая и прямая.
— У сестры Антонины схватки начались, тетя Наталья, — сообщила Марья и, подождав, стала рассказывать. — Владимир-то, муж ее, не отпускал, а она на своем настояла. «Как, — говорит, — я тут, в Германии, на чужой стороне, буду родить? Нет, поеду домой в деревню, там мне легче. Да и у человека своя родина должна быть. А то — кончится у тебя срок службы, уедем мы отсюда навсегда и не будет он знать места, где на свет произошел». Вот она какая, Антонина-то!
— Ишь ты! — сказала Орина.
Ободренная, Марья стала рассказывать дальше:
— Приехала Антонина — я ее спрашиваю: «Когда у тебя срок?» — «Считала: на крещенье выходит. Надо, — говорит, — загодя в больницу лечь». Я ей отвечаю: «Не торопись. Ежели и не успеешь лечь в больницу, то тетя Наталья примет. У скольких в нашей деревне она роды приняла — не счесть. И не было случая, чтобы что-то не так. Уж на что у Глафиры роды были трудные, поперек ребенок шел, и то она выправила, нужной стороной повернула. Это теперь народ набаловался, все по больницам, да по больницам, а раньше в борозде родили и ойкнуть не успеют». На крещение холода завернули. «Ну куда я тебя, — говорю ей, — повезу? Пока доедешь до города, все нутро растрясешь и застудишь. Роди уж дома».
— Стара я роды принимать, — вздохнула Наталья.
— У тебя золотые руки, тетя Наталья, все умеют.
— Руки как крюки, — ответила старуха. — Да теперь уж поздно в больницу ехать… Ладно, ступай. Я за тобой следом.
Марья вышла, и Наталья стала собираться, надела кирпичного цвета кофту с залатанными локтями — она у нее была праздничная, платок, шубу, сверху — шаль.
— Бабка, и я с тобой, — попросился Егорка.
— Нельзя, Егорка…
— Ну, бабка!.. — скулил он.
Наталья подумала и согласилась.
— Пойдем, коли хочется. У них изба-пятистенка, поиграешь с Феней в задней избе.
Вышли на улицу и пошли по скрипучей тропке мимо домов, палисадников с заиндевелыми деревьями, лохматых частоколов. Пар густым облаком вылетал из ноздрей и рта и инеем садился на ресницы, брови и уши шапки. В носу покалывало. Егоркина рука была в руке бабки. У домов стояли люди, над их головами клубился пар от дыхания. Завидев Наталью, здоровались первыми, называя ее в зависимости от своего возраста — то тетей, то бабушкой, то Натальей, а некоторые и по отчеству — Ильиничной. Наталья отвечала легким поклоном. Егорка чувствовал, что у его бабушки особый почет в деревне, которого нет ни у кого. В ее присутствии даже самые озорные парни делались смирными. А Наталья жила и как будто не видела этого почета.
— Березины-то, — рассказывала она по дороге, — наши сродственники. Старуха-то Марфа и я — двоюродные сестры, твой отец и Марья — троюродные брат и сестра, а ты и Феня — уже в четвертом колене доводитесь друг другу братом и сестрой.
Дом Березиных с резными наличниками прятался за кустами сирени, так густо опушенными инеем, что казалось, они расцвели белым цветом. Поднялись на высокое крыльцо, прошли холодные сени и отворили дверь в избу.
— Вот увязался за мной, — кивнула Наталья на внука.