— Пусть, пусть остается, — сказала Марья. — Феня, слезай с печи! Жених пришел.
Войдя в избу, Егорка огляделся — везде был порядок, на окнах красивые занавески, пол застлан половиками, чувствовался достаток, которого не было в доме Егорки. Понятно, откуда шел этот достаток — от Антонининого мужа, офицера, который прошлым летом приезжал в деревню. На лежанке, держась за ременную петлю, сидела Марфа и трясла головой.
— Здравствуй! — окликнула ее Наталья. — Как живешь?
— И не спрашивай! Какое мое житье?!
— Али обижают?
— Не обижают… Чужой век живу… А ты все орлом летаешь?
— Отлетали, видать, мы свое… Тоже мокрая курица.
— Нет, ты еще крепкая, — не согласилась с ней Марфа.
Наталья не торопясь разделась, вздернула рукава своей праздничной кофты и пошла к рукомойнику. Марья повесила ей на плечо вынутое из сундука полотенце, дала кусок душистого мыла. Погремев рукомойником, Наталья вышла в переднюю половину избы, плотно закрыла за собой дверь, и там начался разговор — бодрый бабкин голос что-то спрашивал и больной, расслабленный Антонинин — что-то отвечал.
Феня, таившаяся на печи, вдруг, как коза, спрыгнула на лежанку, едва не сбив свою бабку, с лежанки — на пол и встала перед Егоркой.
— Давай играть.
— Давай.
Она нравилась Егорке. У нее были большие карие глаза, которые Егорка про себя называл ореховыми, потому что они напоминали ему ядро спелого лесного ореха. Нос ее был немного широковат, а губы толсты, но Егорка ничего не видел, кроме ее глаз, от которых, когда они глядели на него, приятно делалось в груди.
— Во что играть будем? — спросил Егорка.
— В куклы. Мне тетя Тоня из Германии красивую куклу привезла.
— Лучше в войну. Дядя Володя не оставил у вас свово нагана?
— Нет. Он только оставил патроны. Я тебе их сейчас найду.
Она присела перед комодом, пошарила внутри и достала лубянку, где вместе с пустыми катушками, клубками ниток валялись стреляные гильзы.
— Ты их мне насовсем отдашь?
— Ага.
Чтобы она не передумала, Егорка побыстрее набил ими свои карманы и согласился играть в куклы. Он стал обладателем целого сокровища, — позавидуют теперь ему мальчишки. Потихоньку достал один и поднес к носу — от патрона пахло сгоревшим порохом. Дети отгородили стульями и табуретками угол, и сразу стало уютно. Феня была домовитой хозяйкой, устраивала гнездо, расставляла камешки и щепки — воображаемую посуду. Время от времени она смотрела на Егорку — не смеется ли он над ней. Он не смеялся, близость Фени, ее короткое ситцевое платьице, ноги, обутые в старые валенки, и особенно ореховые глаза под длинными прямыми ресницами действовали на него так, что он замирал. «Я женюсь на ней, когда вырасту большой», — решил Егорка.
Он, видно, тоже нравился Фене. Она старалась втянуть его в игру, распоряжалась им как мужем, дала понянчить немецкую куклу, которая моргала глазами, пищала и могла переставлять ноги.
— Чай, нагулялись, — позвала Феня. — Идемте обедать. Каша упрела.
Увидев, что Егорка не совсем так ведет куклу, она всплеснула руками:
— Батюшки! Долго ли ручку или ножку вывернуть ребенку?! Ох, забота мне с вами!
Накормив и уложив спать куклу, Феня села передохнуть.
— Умаялась я, — вымолвила она, по-взрослому вздыхая.
— И не надоест твоей бабке головой трясти? — спросил Егорка.
— Она старая и скоро умрет.
— Ой, ой, ой! — раздалось за дверью.
Феня приложила ухо к стене и, подняв палец, чтобы Егорка замер, стала слушать.
— Там тетя Тоня рожает, — шепнула она таинственно. — Когда я буду большой, я тоже рожу ребенка.
— Роди. Мне не жалко, — сказал Егорка.
— А ведь рожать-то больно!
— Зуб больнее выдирать.
Даже Марфа оживилась, подняла голову и, глядя на дверь, зашевелила губами, видно, творя про себя молитву.
Когда там все кончилось, Егорку и Феню впустили посмотреть. Роженица лежала на кровати и старалась заглянуть на ребенка. В глазах ее еще хранилась боль. Чем-то она напоминала Егорке овцу, когда у ней появляются ягнята. А ребенок был маленький, с красным лицом, покрытым белыми точками. Утята, цыплята лишь появятся на свет и тут же бегают, а он был совсем беспомощный и мог только дышать. Неужели и он, Егорка, был когда-то таким?
Новорожденного уложили в бельевую корзину и стали взвешивать на безмене.
— Глядите не уроните, — сказала Антонина.
— Не уроним, — Наталья щурилась, отыскивая точки на безмене.
Потом взвесили пустую корзину, сбросили на пеленки и назвали вес ребенка:
— Восемь фунтов с четвертью.
Быстро истлел зимний день. Уже в сумерках пили чай с медом. Марфу свели с лежанки, где она просидела весь день, меняя руки на ременной петле, и тоже усадили за стол. Она пила чай из блюдца, стоявшего на столе, потому что удержать его в руках не могла. Кончик носа ее окунался в чай.
— Вот и дождалась внука от последней дочери. Теперь и помирать пора, — говорила она.
— Да, — вздохнула Наталья, — не приведи бог дожить до глубокой старости. Умереть бы на своих ногах. Все бы работать, а потом в одночасье и сковырнуться.
— Я смерть денно и нощно молю, чтобы избавила от хлопот обо мне.
— Сиди уж! — обиделась Марья. — Ты мне не мешаешь.