- Пока Страз не созвал команду на мои поиски, мне надо вернуться домой.
И, видимо, мне надо что-то придумать, куда и с чем я так убегала из папиного кабинета. Страз очень быстро откроет папин сейф, попробовав для кода мое и Джареда дни рождения.
Алекс закрывает раздевалку и прячет ключи обратно под матрас.
- Ты знаешь какие-нибудь подробности?
Я отрицательно машу головой.
Алекс сжимает мою руку:
- Мы обязательно все выясним, - в его голосе та же уверенность, что была и в голосе Страза.
Я киваю, потому что не знаю, что можно на это ответить. И тут замечаю, что окна столовой в доме Кейт широко открыты, и кто-то на нас смотрит оттуда.
Звук, раздающийся из моего рта, вряд ли похож на английский язык, но Алекс понимает, что я пытаюсь привлечь его внимание к чему-то, поэтому оборачивается в сторону дома.
Он резко выпрямляется, и я понимаю, что он ее заметил. Кейт не делала ничего ужасного Алексу, она просто перестала его замечать. И я не знаю, что хуже.
Он поворачивается ко мне и произносит:
- Я разберусь.
- Ты собираешься поговорить с ней?
Мне кажется, она скорее вызовет ФБР, чем выслушает нас.
- Я постараюсь заморочить ей голову, - он кидает мне ключи от машины. - затащи пока велосипед в машину, я вернусь и отвезу тебя домой.
Мне очень хочется ударить что-нибудь, но лодыжка и так болит, вряд ли новая боль исправит что-то.
Я гружу велосипед в машину и уже почти залезаю сама внутрь, как воспоминания застигают врасплох. Я не могу двигаться, я не могу закрыть дверь, я полностью парализована осознанием того, что моего отца нет, не существует.
Я не могу больше ни на чем сфокусироваться.
Его нет.
Слезы льются из глаз, и мне приходится закрыть рот рукой, чтобы не завыть на всю улицу. Тело трясется, и я прислоняюсь лбом к бардачку.
Его нет. Не просто нет рядом, а вообще нет. И он уже никогда не вернется.
Моя мать не всегда была сумасшедшей. Нет, конечно, в молодости она была сумасшедшей... Сумасшедшей влюбленной в парня в форме, который только что вернулся с войны.
Биполярное расстройство проявляется не сразу. Оно живет в человеке довольно долго, пока в какой-то момент не вылазит наружу. Обычно это происходит в возрасте от 18 до 30.
Моей маме было 27.
Это произошло сразу после рождения Джареда. Она как-то резко скатилась в депрессию и все врачи, к которым водил ее папа, утверждали, что это из-за беременности. Может и так, но она не выползала из кровати месяцами. А когда, наконец, выползла, то стала совершенно другой и все поняли, что это болезнь.
Пока она лежала в кровати, папа играл роль лучшего в мире мужа и отца. Он готовил обеды, укладывал Джареда спать, а мне читал на ночь разные книги.
Но детские книги мне быстро надоедали, поэтому он читал "Игры Эндера" Орсона Скотта Карда. Иногда Джаред долго не мог заснуть и тогда мы втроем забирались в кровать и читали вслух.
Когда мы закончили серию про Эндера, отец спросил, что мы будем читать дальше.
- Про Эндера! - закричала я тогда.
- Но, малышка, мы дочитали все до конца!
Я покачала головой:
- Давай еще раз!
И тогда я поняла, что все имеет свойство заканчиваться.
Мне было три.
Похороны проходят с закрытым гробом. И при закрытых дверях.
На улице тепло, но в стиле Сан-Диего - облачно и хмуро, ни лучика солнца.
- Я слышал, как разговаривали парни, - голос Алекса ломается и он подходит поближе. На нем черный костюм и пиджак не по размеру большой, будто он нарядился в папину одежду. Мой отец точно бы высмеял его... При мысли об отце, глаза начинают щипать.
Алекс глубоко вдыхает и шепчет:
- Они говорили, что в твоего отца трижды выстрелили. Раз в руку и два раза в грудь.
Я киваю и поднимаю глаза к небу. Сейчас совсем не время говорить мне об этом, все мы боремся, как можем. Алекс переживает все по-своему - ему надо сфокусироваться на чем-то, выяснить, что произошло. Так же поступал отец.
А я направила все свое внимание на Джареда и на подготовку похорон.
Но эмоции все равно рвутся наружу и я не уверена, что смогу дальше их сдерживать.
Раз в руку и дважды в грудь.
Скорее всего, он умер мгновенно.
Алекс открывает рот, чтобы что-то сказать, а я думаю, слишком ли это будет грубым, если я попрошу его просто заткнуться. Но он замолкает и переводит взгляд куда-то мне за спину.
Там Сесилия. На ней черное платье, белые волосы рассыпаны по плечам, образ завершают прозрачно-голубые глаза. Она становится рядом и вместо того, чтобы выразить мне сочувствие или сказать о том, каким отличным был мой отец, просто произносит:
- Отстой.
Я знаю, что Сесилия живет с дядей и тетей, а ее мать умерла за пару лет до того, как они переехали в Сан-Диего.
Я киваю в знак согласия, отстой, да. И от этого мне хочется кричать во всю силу своих легких, просто чтобы рассказать миру о том, что я чувствую. Все происходящее - отстой, несправедливый отстой, я не готова сказать прощай!
Мы стоим втроем, когда ко мне подходят люди и выражают свои соболезнования. Сесилия же просто пожимает мне руку перед уходом.
