– Волчьей Луны… – Первое полнолуние осени, когда начинают выть волки, предчувствуя зиму. Мой сын уже отпраздновал свой первый день рождения. Наверное, он уже ходит… смеется… произносит первые слова. Интересно, ему обрили голову, как это делают с манганарскими детьми, когда им исполняется год? Конечно, они понятия не имеют, что надо произвести обряд присвоения имени, как это принято в Эззарии. А я… я просидел в подземельях безумных гастеев больше восьми месяцев. Какой друг, родственник или любовник мог бы быть вернее моей упрямой Фионы? – Лишь мысль о твоем упрямом сердце поддерживала меня там, – произнес я, опуская глаза. – Только ты. Но теперь я должен…
Она зажала мне рот ладонью:
– Не говори так. Позволь мне накормить твоего друга и посмотреть, как там старик. Потом мы поговорим. – Она кивнула на Меррита, который просеивал землю между пальцами. – Он очень долго прожил в царстве демонов.
Я услышал не произнесенный ею вопрос:
– Он вытащил меня из подземелий, спас мою жизнь и открыл мне глаза на суровую правду. Ты должна выслушать его и помочь ему. Он очень долго пробыл там. Я рассказал ему о мозаике и моих предположениях, но я не назвал ему ни своего имени, ни твоего, ничего не сказал о Балтаре и…
– Я должна кое-что рассказать тебе о мозаике, нам нужно на время избавиться от него.
– Не думаю, что он сам захочет сидеть на одном месте. – И кто укорил бы его за это?
Когда Меррит впился во вторую ножку Фиониной утки, она кивнула на мозаику, в которой продолжала обвиняюще зиять дыра. Меррит не выказал ни малейшего интереса к картинкам, сказав, что он не собирается выяснять, являемся ли мы родственниками демонам. Бросив на мозаику вежливый взгляд, он сказал, что предпочитает есть и пить.
Фиона сложила руки на груди и посмотрела на меня:
– Эта дырка в картине… ты узнал, почему так?
– Нет. Пока что я не знаю, в чем тут дело.
– Тебе нужно взглянуть на это. – Последние слова она произнесла шепотом. Она взмахнула рукой, и воздух задрожал от разошедшихся кругов заклятия.
Я посмотрел на пол и медленно опустился на колени. То пустое место в мозаике уже не было совсем пустым.
– Ты упоминал Кир-Наваррин, – пояснила Фиона, опускаясь на пол рядом со мной, пока я старался разглядеть новые участки мозаики. – Когда я повторила твои слова Балтару, он едва не залез на колонну. «Не спрашивай! – вопил он. – Я ничего не знаю».
– Откуда ему знать?!
– Он спрятал от нас эту часть.
– Его что-то пугает, он так и не сказал мне, что именно. В словах из мозаики есть надпись, гласящая, что Кир-Наваррин навсегда закрыт, заперт, сокрыт, что-то в этом роде. Вот. – Она указала на фигурку человека, стоявшего на коленях перед озером. – Это Провидец. Балтар узнал его по особому кольцу. А эти картинки должны быть его видениями. Одной по-прежнему не хватает. Думаю, Балтар знает, что на ней, но старый дурак отказался рассказывать мне. Ты не узнаешь образы?
На первой картинке была изображена битва. Люди, похожие на эззарийцев, рыдали, убегая прочь.
– Это Первая битва из пророчества Эддоса, – пояснил я. – Та, которую эззарийцы проиграли. – Так оно и было, когда дерзийцы победили нас за три дня.
– А это… Думаю, это ты и принц Александр. И мир, в котором правят демоны, на заднем плане, в случае если вы проиграли бы. – Она дотронулась до изображения крылатого воина, нападающего на жуткого демона.
Воин не был похож на меня, если не считать заливающих его потоков крови и поврежденных крыльев. А вот демон… Я снова почувствовал исходящую от него ледяную злобу, которую чувствовал все три дня битвы.
– Если бы я увидел это до битвы, я ни за что не отважился бы. – Все во мне оборвалось, когда я взглянул на третью картинку.
