Мне никогда не почувствовать таких школьных моментов радости: большие компании друзей, в которых все смеются, люди, которые знают тебя еще с детского садика, они были свидетелями самых постыдных и неловких моментов твоей жизни и все равно тебя любят. Даже если я в конечном счете и пойду учиться, неловкий переросток, эти годы я упустила навсегда. Мне никогда их не вернуть.
И вот я прошерстила весь интернет на предмет фотографий Оливера, и тогда наступает время признать свое поражение. Желудок начинает скручивать, и впервые в жизни от мысли о шоколаде мне становится дурно.
Внизу тихо – путь свободен. Даже Люси, должно быть, спит. Я захожу в кухню, не думая ни о чем, кроме сэндвича с сыром и яйцом. Это единственное, что может сейчас облегчить мою участь.
– Тисл.
Я оборачиваюсь, прижимаю руки к груди.
– Папа, Господи Иисусе! Ну ты меня и напугал.
Отец. Не у себя в комнате. Это так неожиданно, что я только и могу стоять и пялиться на него, открыв рот.
– Прости, – отвечает он, с трудом пряча улыбку. – Я все утро ждал тебя здесь. Знал, что голодовку ты долго не вынесешь и в какой-то момент все равно заглянешь на кухню.
– Я… я рада видеть, что ты уже перемещаешься по дому.
– Миа давно уже силой выводит меня из состояния безобразного слизняка. А еще сегодня утром приходила Мелисса, мой эрготерапевт. Назначила несколько упражнений. На костыли мне вставать нельзя, пока не снимут повязки, а это еще несколько недель, но я хочу больше двигаться. Буду стараться. Ради тебя.
– Поздновато, тебе не кажется?
Папа вздыхает и словно сдувается, оседая в инвалидном кресле.
– Мне очень жаль, я бы все сделал иначе, если бы мог. Книги, слава, все такое прочее. Я бы отправил тебя в школу, чтобы у тебя появились друзья. Настоял бы на том, чтобы ты присоединилась к школьному ансамблю, хору, спортивной команде или театральной студии. Сопровождал бы тебя в походах, разрешал бы другим девочкам ночевать у нас, даже несмотря на то, что я всего лишь неуклюжий, беспомощный отец-одиночка. Я дал бы тебе все, чего заслуживает нормальный ребенок. Может быть, я написал бы книжку под своим именем, которая бы продалась. А может быть, ты и сама бы выросла и стала писательницей, сама добилась бы больших успехов. Может быть, что-то из этого еще и сбудется, как знать. У тебя впереди большое будущее. Но мне очень жаль.
– Я никогда не стала бы писательницей, – отвечаю я, игнорируя все остальное, все эти извинения, которые я терпеть не могу. – Ну, то есть теперь у меня так и так нет шансов, потому что мое имя попадет в вечный черный список для всех издательств, но… Я точно не писатель.
Папа смотрит на меня, и его брови выстраиваются в одну сплошную лохматую линию.
– Почему ты так говоришь?
– А почему я должна считать иначе? Я не написала ни слова в трилогии «Лимонадные небеса», на случай, если ты забыл. Я предлагала кое-что, на чем строился сюжет, но основная часть моих идей тобой отвергалась.
– Твой вклад был исключительно конструктивным. Через твою строгую цензуру прошло каждое предложение, которое я написал. Ты направляла меня и помогала сохранять нужную тональность. Тебе семнадцать лет, Тисл. И ты принимала участие в написании двух книг-бестселлеров. Не нужно недооценивать свою роль. Она была далеко не маленькой.
– Ага, как скажешь. – Я снова поворачиваюсь к холодильнику, возвращаюсь к изначальному плану: сыр и яйца.
– Я не ожидаю, что ты поверишь мне на слово, точно не сейчас. Я просто говорю тебе: не нужно исключать никаких возможностей. Не стоит позволять моей ошибке мешать твоему возможному литературному будущему.
– Ну, принимая во внимание, что ни один приличный колледж, скорее всего, не примет меня после всего, что произошло, мне в ближайшем будущем не грозит филологический факультет, да и вообще какой-либо факультет.
Отец молчит с минуту, и я наслаждаюсь тем, что смогла настолько шокировать его.
– Ты еще даже документы не подала, – наконец говорит он. – Есть еще время продумать верную стратегию. История утихнет, университеты не узнают тебя по имени…
– Я сейчас самая узнаваемая мошенница в стране, пап. Даже в Австралию или Англию я сбежать не смогу, они меня и там вспомнят.
– Мы что-нибудь придумаем. Все будет хорошо.
Хорошо. Все, что он говорит, совершенно бессмысленно. Мне надоело это слушать. Надоело позволять ему думать о себе лучше, чем он есть на самом деле.
– Нет, пап. Я что-нибудь придумаю. А ты о себе подумай, хорошо? Мою жизнь ты уже разрушил. Ты разве этого не понимаешь? В моей жизни ты уже ничего не исправишь. Ты ходячая катастрофа.
Папу в инвалидном кресле будто бы током бьет. Мои слова прозвучали холоднее, чем я планировала. Возможно, это самое мерзкое, что я говорила ему в жизни. Но я не жалею, что сказала ему эти слова. Он не может просто брать и решать, в какой момент он хочет и может быть Отцом, Готовым Поддержать. В жизни так не бывает.
– Пойду к Дотти, – объявляю я, потому что больше не в силах оставаться с ним в одном доме.
– Тиса, прошу!.. – кричит он вслед, но я уже почти у двери.
Я хлопаю дверью, даже не обернувшись.
