Еще я сортирую входящие письма. Гневные послания от читателей отправляются в папку, которую я когда-нибудь прочту (а может, и не прочту). Все, что приходило от Сьюзан, Эллиота или моего рекламного агента до обнародования правды, тоже уходит в отдельную папку, потому что теперь они совершенно потеряли смысл. Устаревшие новости из прежней жизни. И вот больше ничего не остается. Нет вестей от друзей, от обеспокоенных блогеров, писателей, книготорговцев. Не то чтобы я чего-то такого ожидала, но все же. Их отсутствие причиняет боль.
Сегодня мы с папой и Мией ужинаем суши и смотрим «Сайнфелд». Я предложила этот сериал, потому что мне было интересно с ним познакомиться после прочтения маминых заметок. Скорее всего это совсем несущественное упоминание, но мне так хотелось бы посмотреть все, что было важно для мамы. Папа, кажется, с большой радостью воспринял эту идею.
Я жду перерыва между сериями, когда Миа разговаривает по телефону в комнате, и тогда произношу:
– Я закончила книгу.
– Ну, я надеялся, что именно этим ты и занималась все это время. – Отец делает вид, что спокоен, не отрывает взгляда от экрана телевизора, но я замечаю осторожную улыбку на его лице. – Я не хотел тебя беспокоить и мешать процессу.
– Так ты знал?
– Я не знал, но подозревал.
Какое-то время мы сидим молча.
– Ну? – спрашивает папа, поворачиваясь ко мне.
– Ну?
– Можно мне прочесть концовку?
– Я думала, ты на меня разозлишься. За то, что я написала ее сама. За то, что начала это делать до того, как ты стал обсуждать варианты выхода из ситуации со Сьюзан и Эллиотом.
– Я совсем не злюсь. Честно говоря, я считаю, что ты справилась бы с этой задачей лучше кого бы то ни было.
Я не знаю, как на это ответить, поэтому просто поднимаюсь в свою комнату за ноутбуком.
– Я внесла много изменений и в то, что ты написал раньше, но ты пока просто прочти последние несколько глав. Жду от тебя беспристрастной честности, – говорю я и ставлю ноутбук на подставку папиного инвалидного кресла, подвинув мышку к его руке так, чтобы ему было удобнее ей пользоваться. – Я написала это в основном для себя, так что, если там все плохо, то большой разницы в этом, в принципе, нет.
Но на самом деле мне вовсе не кажется, что там все плохо. Возможно, я нахожусь во власти иллюзий. Концовка получилась очень личная, поэтому она, разумеется, дорога мне. Что вовсе не означает, что она объективно хороша. Но я чувствую всем сердцем: концовка получилась правильная. Такая, какая должна быть.
Пока папа читает, я надеваю куртку и выхожу в сад. Там темно и холодно, хотя света окон окружающих домов достаточно, чтобы мне не приходилось включать фонарь в нашем внутреннем дворике. Дом Лиама весь горит огнями, свет зажжен во всех комнатах, и я впервые за все это время с болью осознаю: я так по нему скучаю. Скучаю по тому, кем мы были, кем могли бы стать, если бы сделали что-то иначе, если бы я сама в чем-то поступила иначе. Но то, как поступил он… Этого нельзя изменить.
Тогда я поворачиваюсь к дому Дотти. В последнюю неделю я к ней не заходила, была слишком занята написанием концовки и перепланированием своей жизни. Возможно, нам с папой когда-нибудь удастся пригласить ее к нам на ужин. И я приготовлю что-нибудь для Мии тоже. Четверо одиноких людей за одним столом не будут казаться такими уж одинокими.
Я плотнее заворачиваюсь в куртку и ложусь спиной на складной столик в саду, глядя на звезды сквозь пелену городской дымки. Воспоминания уносят меня в тот день в парке с Оливером (я вспоминаю этот день гораздо чаще, чем хотелось бы), и я задумываюсь, насколько же ярче там должны сверкать звезды, а каменная горка подошла бы на роль живописной обсерватории.
От этих мыслей меня отвлекает негромкий стук, и я вздрагиваю. Сначала мне кажется, что это был мячик для пинг-понга, и в панике я едва не скатываюсь со стола. Я пока еще не готова к разговорам с Лиамом, не сейчас. А возможно, я не буду готова к этому никогда. Но стук повторяется, и я замечаю в дверном проеме отца. Я вскакиваю и иду к лестнице, а папа отъезжает в кресле назад, когда я захожу в дом.
– Концовка великолепная. Единственная верная из всех возможных. Я лучше не написал бы.
– Не знаю, правду ли ты говоришь, – смущаясь, говорю я, глядя в пол, но внутри я чувствую, что меня переполняет легкость и радость.
– Конечно, правду.
Когда его слова доходят до моего сознания, я чувствую себя абсолютно счастливой. Я поднимаю взгляд. Папа плачет.
– Ты и есть Мэриголд, – произносит он, и теперь плачем мы оба. – И всегда ею была. Логично, что только ты могла знать, как героиня поступит в самом конце. Каким же я был идиотом, когда думал иначе.
Я столько времени ненавидела Мэриголд. Но вот правда, которую я всегда знала: Мэриголд – это я. А я – это она. И, возможно, мы нужны друг другу, чтобы выжить.
– Как назовешь книгу? – спрашивает папа.
– «Жизнь после жизни», – отвечаю я.
– Идеально.
– Хочу завтра же отвезти ее Эллиоту.
