Тот растопырил четыре толстых жирных пальца и по очереди облизал их.
– Так я ласкаю своих жен…– начал он. – Они стройны, как молоденькие тростинки… – с трудом поднялся на ноги турок и, покачиваясь, запел… – они легки и воздушны, как облака, цветы вянут в их присутствии…
– Как у нас от Вайцмана, – шепнул Нарышкину Максим.
– …Они обвиваются вокруг возлюбленного виноградной лозой, кожа их благоухает розами… – щеки, как персики, – икнул янычар – и со словами: – … лицо, как луна», – свалился на ковер и захрапел.
– А речи их колючие, словно засохшие ветки, и язык их острее гвоздя! – продолжил за павшего знаток восточного фольклора Нарышкин.
Тут даже Рубанов пришел в восторг.
К вечеру эфенди с удовольствием опохмелился…
И когда через неделю Михаил Илларионович справился у турка, не пора ли ему домой, не надоело ли ждать известий от визиря… Тот ответил, пряча трясущиеся руки за спину и отворачивая в сторону лицо, дабы не дышать перегаром:
– Будем ждать, о великий господин!.. Как цветок алоэ ждет двадцать лет, чтоб расцвесть навстречу солнцу, так и мы станем ждать, чтоб расцвесть навстречу миру…
«Красиво выражается, собака!» – сделал вывод Оболенский, тоже отворачиваясь в сторону.
– Князь! Передайте своим протеже, чтоб они до смерти не опоили турка, а то международный скандал учинят, – смеясь, велел Голицыну командующий. – Слишком сильно о службе пекутся…
Уладив дело с турецким посланником, Михаил Илларионович решил заняться великим визирем.
– А пошлем-ка мы ему золотую табакерку с бриллиантами, золотые часы, соболью шубу… и прибавим к этим пустякам пару фунтов чаю.
И Кутузов отослал к визирю с Фонтоном-старшим и кавалергардами сей небольшой подарок. Визирь в ответ прислал арабского белого скакуна и несколько лимонов. Контакт, таким образом, был налажен.
Кроме того, Кутузов узнал, что армия визиря насчитывает 60 тысяч человек при 78 орудиях, да в Софии сосредоточился корпус Измаил-бея, сераскира македонского. Чтобы это разведать, Фонтон-старший раздарил окружению визиря до трех десятков золотых колец с бриллиантами, яхонтами и сапфирами, а также несколько золотых табакерок. Но сведения того стоили. А самое главное, стало известно, что в Константинополе тоже тяготятся войной.
«Ну что ж, – думал Кутузов, – в открытом поле я турок не боюсь, но как заставить великого визиря выйти из Шумлы? Хочешь мира – готовься к войне!»
Он велел срыть крепости Никополь и Силистрию, чем поразил в самое сердце Ланжерона, и перевезти орудия на левый берег Дуная. На правом берегу оставил для приманки Рущук.
Пока Абдул-Гамид-эфенди развлекался с конногвардейцами в Бухаресте, великий визирь со своей армией решил ударить на Рущук. Как и надеялся Кутузов, приманка сработала и Ахмед-паша выступил с армией из Шумлы. Кутузов подвинул корпус Ланжерона к Дунаю, и сам тоже перебрался поближе к войскам.
Зной стоял невыносимый. Русские купались в реке, а турки активно окапывались.
– Князь! – обратился к Голицыну командующий. – Пошлите ординарцев к Ланжерону и велите ему скрытно переправиться ночью на правый берег… Пора сделать визирю еще один подарок!
Туманным июньским утром главную квартиру разбудили крики «алла» и выстрелы. Все высыпали из палаток, но в тумане ничего не разглядели.
– Князь, отправьте ординарцев на разведку, – приказал Кутузов.
– Слушаюсь, ваше высокопревосходительство. Кавалергарды! Слышали команду?
Трое подпоручиков с удовольствием взлетели на коней и с места взяли в галоп, растворившись в тумане. Отсутствовали недолго.
– Ваше высокопревосходительство, – доложил запыхавшийся сильнее коня Волынский, – турки наступают… кавалерия… сколько… в тумане не видно, но судя по топоту – много.
– Генерал Воинов ввел в бой чугуевских улан и ольвиопольских гусар, – добавил Строганов и, прижав руку к сердцу, попросил: – Господин генерал от инфантерии, разрешите нам принять участие в сражении. – Рядом с ним стояли и конногвардейцы.
Командующий подумал и покачал седой головой.
– Успеете еще! Как же я без ординарцев?.. – и, видя расстроенные юные лица, завистливо вздохнул, вспомнив свою молодость.
«Выходит, визирь клюнул на приманку!» – подумал он.
– Вот что, братцы, – обратился к гвардейцам, – скачите-ка к Ланжерону да передайте, пусть начинает… Людей у него маловато, ежели разрешит – помогите… – не успел он докончить, как услышал затихающий в тумане топот копыт.
Ланжерон разрешил. Он не больно заботился о гвардейцах.
Впервые в жизни юные подпоручики принимали участие в кавалерийской сшибке. Палаш в руках и два пистолета у седла придавали некоторую уверенность молодым воинам. В первом ряду петербургских драгун мчались они на первого в жизни врага, ярко выделяясь среди зеленых драгунских мундиров. Вместе с ними участвовали в атаке и дядьки.
И тут выглянуло солнце, разогнав утренний туман и осветив турецкую кавалерию. Малиновые, синие и зеленые чепраки, расшитые золотом, огромные белые и красные чалмы, всех цветов значки и бунчуки двигались в сторону русских. Серая пыль, поднятая тысячами копыт, пришла на смену туману, плотно закрывая солнце.
