– Дали азиатам прикурить, – поддержал его Волынский, красуясь на коне и будто ненароком демонстрируя обрызганный чьей-то кровью рукав колета.
«Эх! Молодость, молодость! – Поднес к глазам подзорную трубу Кутузов, но тут же прижал ею карту, лежавшую на барабане и поднявшую от налетевшего ветра угол. – Враг отступил… – недовольно подумал он, – потому и отступил, что это были не главные силы, а лишь разведка, хотя и многочисленная. Да туман еще не вовремя растаял, турок и увидел все русские войска… Ну что ж! Голова на плечах имеется, еще что-нибудь придумаем…»
Конногвардейцы переодевались в своей палатке, с любопытством поглядывая на Рубанова, когда тот сбросил кирасу, колет и снял мокрую от пота рубаху.
– Даже царапины нет! – несколько разочарованно произнес Оболенский.
– И слава Богу! – перекрестился Нарышкин.
В ту же минуту, пригнувшись, в палатку шагнул князь Петр.
– Переволновался я за вас, господа… – и, заметив, что лица нахмурились, добродушно усмехнулся, поднял две бутылки мадеры. – Следует отметить первый бой!
Гвардейцы сразу воспрянули духом.
– Но прежде бегом марш на Дунай мыться! – приказал он.
Ночью Рубанову снился убитый спаг. Голова его вдавилась в землю, глаза белели, закатившись под лоб, а изо рта беспрестанно текла и текла кровь, грозя утопить Максима. Он принялся убегать, но кровь поднялась выше ботфортов и уже приближалась к груди.
Закричав, весь мокрый от пота, Максим проснулся и сел на кровати, пошарив вокруг себя руками. «Слава те господи, никакой кровищи». – Испуганно поглядел на две стоявшие рядом походные кровати и укрытых шинелями друзей. После боя спали они как убитые и крика его не слышали.
Утром Рубанов направился в палатку к полковому священнику, покаялся ему и рассказал про ночные кошмары. Батюшка был стар, мудр и сед. Высокий лоб его глубокими шрамами пересекали морщины. Умные глаза светились любовью и пониманием. Улыбнувшись, он взял за руку Максима и подвел к низкому столику с развернутым походным киотом и горящей перед ним тонкой восковой свечой.
– Бог все видит и знает! – произнес он. – Убил ты не в пьяной драке, а в честном бою… и не за кошелек, а за Родину. Грех твой церковь берет на себя!.. Потому и крепка Россия, что ее берегут такие, как ты… А придется умереть?.. Так и смерть сладка за Бога, Царя и Отечество!
22 июня, когда солнце только еще поднималось, готовясь к трудовому дню, а русский лагерь завтракал, турецкое ядро шлепнулось в котел с кашей, забрызгав сидевших кругом него егерей и конногвардейцев, охранявших командующего.
И началось…
– Ладно в кашу, а ежели бы шкалик расколол? Голыми руками задушил бы османа! – схватился за ружье Шалфеев.
Турки стреляли по всей линии русских войск.
Из палатки с кряхтением выбрался недовольный Кутузов с полуобглоданной куриной ножкой вместо подзорной трубы. В сердцах он сорвал с шеи и бросил на пыльную траву салфетку.
– Позавтракать не дали! – жалобно произнес командующий. – Теперь весь день насмарку пойдет, и в животе колики замучают. Чего стоите? – напустился на ординарцев. – Мигом узнать, что там происходит! – неопределенно махнул жирной рукой с зажатой в ней курицей, причем от взмаха половина ножки отломилась и упала ему под ноги. – Лучший кусо-очек! – совсем расстроился он. – Этого визирю я уж точно не прощу…
Ядра между тем падали все гуще и гуще.
– Ваше высокопревосходительство, может, поедете в третью линию к кавалерии? – не успел произнести Голицын, как осколок распорол ему ногу выше колена.
Охнув, князь осел на землю.
– Доктора! – крикнул Кутузов. «Это, Ахмед-паша, я тебе тоже припомню».
Отбросив, наконец, остатки курицы, взял протянутую казаком подзорную трубу и увидел лавину турецкой конницы, хлынувшую на русскую пехоту. «Куда же подевались ординарцы?» – мимолетно подумал он, подходя к карте и с головой уходя в планы контратаки.
Ординарцы же в это время, сидя в передовом окопе, по мальчишеской привычке к похвальбе друг перед другом, высовывали голову из неглубокого окопа в момент наивысшего обстрела и наслаждались остротой опущений – попадет или не попадет!.. Они еще не верили в смерть! С кем угодно, но не с ними…
«У турок главное – кавалерия! Их артиллерия, по сравнению с нашей, – пустяки. Пушки не для османов». – Переваливаясь уткой, расхаживал перед картой командующий, вновь посылая с приказом ординарцев – они уже пощекотали нервы и вернулись, ловко оправдавшись за долгую отлучку. Кроме них, правда, за палаткой стояла казачья сотня.
Максим успел наведаться в лазарет и удостовериться, что рана у князя Петра не смертельная. Это успокоило его.
Русская артиллерия и ружейный огонь пехоты смели первые ряды спагов и отбили их атаку по всей линии. Перестроив ряды, элитная анатолийская конница переключилась на левый фланг. Десять тысяч отборных всадников прорвали пехотную линию и сшиблись с кинбургскими драгунами и белорусскими гусарами.
