Когда большая часть турецкой армии оказалась на левом берегу, обжилась и окопалась, Кутузов вызвал генерала Маркова и велел ему не ударить, как он ожидал, на окопавшихся турок, а тайно переправляться на правый берег и занять высоты позади турецкого лагеря у Рущука.
– То отдаем крепость, то опять берем… – бурчал недовольный Марков, однако вечером 1 октября его семитысячный корпус с тридцативосемью орудиями начал переправу и к утру 2 октября, не замеченный турками, встал на ночевку в пяти верстах за Рущуком.
Ранним утром Кутузов вышел из палатки в парадном генеральском мундире, чем удивил своих ординарцев, и, поднеся к единственному глазу подзорную трубу, внимательно оглядел турецкий лагерь у Рущука.
Все было тихо. Турки спали.
Зевнув, Михаил Илларионович послал ординарцев за генералами. Не успели те собраться, как на турецком берегу началась стрельба.
– Что такое? – недоумевал Ланжерон. – Марков, что ли, начал…
У турок начался переполох.
«Это вам за солдатскую кашу и мою куриную ножку», – улыбнулся своим мыслям командующий и увидел в подзорную трубу русских солдат, входящих в неприятельский лагерь.
Несмотря на то, что турок было в три раза больше, они не сопротивлялись.
«Не совершив утренний намаз, нельзя воевать – вовек рая не увидишь!» – И спаги мужественно улепетывали в разные стороны, спешно запрягая в арбы лошадей.
Через час турецкие пушки перешли к новым владельцам и открыли яростную и меткую пальбу по бывшим хозяевам на левом берегу. Марков захватил турецкие перевозочные средства на Дунае, оставив левобережным туркам лишь несколько дырявых лодчонок… Бежать им было не на чем.
– Победа! – вскричал Кутузов, воздев шпагу.
– Ур-р-ра!!. – подхватили войска.
Ланжерон не кричал, а, понурившись и спотыкаясь, побрел в свою палатку. Кутузов перехитрил его и всех остальных, а он так славно все отписал государю.
Поздним вечером у ног командующего лежали двадцать два турецких знамени.
– Так, так! – жизнерадостно произнес он, вытирая платком слезящийся глаз. – Знамена – это хорошо! Но еще лучше, что Ахмед-паша со своей армией оказался в русском мешке!..
Генералы оживленно переговаривались, армия снова боготворила своего полководца!!!
Не выдержав артиллерийской стрельбы и голода, великий визирь через спившийся цветок алоэ, Абдул-Гамид-эфенди, предложил перемирие… Кутузов согласился начать переговоры, которые открылись в октябре 1811 года. Через десять дней Александр пожаловал Михаилу Илларионовичу графский титул. Вся Дунайская армия была поражена этим решением. Видимо, письма Ланжерона все же сыграли свою роль. Сам он получил графский титул лишь за то, что предал Францию и принял русское подданство.
– Графом быть, конечно, неплохо! – шли толки по армии. – Но за уничтожение лучших турецких войск можно бы, кроме титула, и фельдмаршальский жезл преподнести!..
В конце октября гвардейцев отозвали в Петербург. Ссылка закончилась!.. По дороге в столицу Оболенский уговорил друзей пожить у него. Нарышкин дал согласие, так как у Оболенских мог чаще видеть Софи, а Рубанову просто негде было остановиться, он хорошо помнил наказ княгини Катерины.
Но по приезде в Петербург вежливость требовала нанести визит Голицыным, к тому же там оставались вещи: вицмундиры, бальные туфли, парадный мундир и шинель с бобровым воротником. Максим неожиданно для себя разволновался, подъезжая к дому Голицыных.
«Чего это я? – подтрунивал он над собой. – Князь Петр будет просто рад видеть меня! Княгиня Катерина тоже должна быть довольна, что на этот раз остановился не у них… Вот еще! Я уже и забыл о той ночи… Так чего же нервничать?..» – анализировал Рубанов свое состояние.
В это время, натянув вожжи, извозчик во всю глотку завопил: – Тп-р-р-у-у! Ро-д-е-е-м-м-ы-е! Приехали, барин, – обернувшись, уже спокойно произнес он.
Не успел он подойти к дверям, как услышал за спиной:
– Н-н-о-о! Ми-и-л-а-и-и!
«Черт горластый!» – только поднял руку, чтоб постучать, как дверь приоткрылась и высунулась голова старого, больного, хромого и прочая, и прочая… лакея.
– Пожар? Ась? – глядел он сквозь Рубанова слезящимися глазами.
– Всего лишь наводнение, – отстранил старичка.
Навстречу ему летел молодой лакей.
– Как прикажете доложить? О-о-о! Ваше благородие! – заорал тот, пожалуй погромче извозчика.
«Чего они сегодня вопят все?» Докладывать, разумеется, не пришлось. Сверху уже спускался, расставив руки для объятий, князь Петр, а за его спиной стояла и с тревогой глядела на Рубанова, тиская в руках платочек, Катерина Голицына.
– Милый Рубанов! Друг мой! Живы и здоровы… Слава Богу! – на ходу говорил князь и, подойдя, крепко обнял Максима, прижимая его к своей груди.
Рубанову стало стыдно и захотелось поскорее уйти. Максим с удивлением подумал, что в Молдавской армии, где не было княгини Катерины, совесть его не мучила и никакого стеснения по отношению к Голицыну он не испытывал. Все произошедшее с ним и княгиней казалось давно забытым и ушедшим в прошлое… Но получается, что это не так…
