Кузина, как до этого Нарышкин, закрыла покрасневшее от смеха лицо ладонями. Ей ли осуждать брата?
Страйковская-младшая, выслушав плод поэтических усилий, с таким обожанием глянула на князя, что у того сразу испортилось настроение. Ее маман ревниво воззрилась на дочь – какого оригинального и остроумного кавалера отбила у матери, но мужчинам свойственны причуды и капризы. На секунду с удовольствием представила себя на месте литературной барышни.
– Князь! Да у вас поэтический талант, – опередила с комплиментом собственную дочь.
Страйковская-младшая тут же согласилась с матерью:
– Восходящее солнце отечественной поэзии! – подтвердила она.
Оболенский уже и не знал – радоваться ему или печалиться… Удивительно приятные вещи говорили графини.
– Дамы и господа! – решил взять бразды правления в свои руки Рубанов. – В глазах великого русского поэта я прочел желание послушать итальянскую оперу…
Удивившись, Оболенский уставился в зеркало. Кроме желания выпить, ничего в своих глазах не прочел. Но столь щекочущее самолюбие звание «великого поэта» обязывало… К тому же он – должник Рубанова.
– Моей поэтической натуре просто необходима итальянская опера! – подтвердил он, рассуждая, что еще необходимей итальянское вино, но сошла бы и русская водка.
Через день вечером к дому Ромашовых подъехали две кареты. Схватив за шкирку мордатого лакея в бакенбардах, чтоб не захлопнул дверь, Максим начал вразумлять его:
– Скажешь барину, мол, прибыли их сиятельства. Оболенские, а так же граф Нарышкин и графини Страйковские. Уразумел? И мигом! Одна нога здесь, а где другая? – обратился к лакею, заставляя работать его немногочисленные извилины.
– Тама! – сглотнув слюну, неопределенно махнул тот рукой.
– Молодец! Соображаешь!
На шум вышел сам генерал.
С неудовольствием разглядывая толпу молодежи в дверях, он неодобрительно покряхтывал и хмурился, но морщины на генеральском челе тут же разгладились, когда услышал, кто его посетил.
Страйковская-старшая любовалась дородной фигурой мужчины: «Какой душка! Как же я его пропустила?..»
– А мы, по-моему, не знакомы с генералом? – глянула она на Рубанова.
Тот с полуслова все понял и с удовольствием представил графиню.
«Графиня!!! – кашлянул генерал. – Не следует пренебрегать таким знакомством! К тому же недурственна… и даже весьма… – окинул даму долгим оценивающим взором. – С моим соседом по имению не соскучишься, как и ранее с его родителями…»
– Владимир Платонович! – обратился к нему Рубанов. – Все общество, – обвел рукой собравшихся, – с замиранием сердца ждет вашего решения…
– Гм-м! – важно сопел генерал. – Позвольте узнать, какого именно?
– У меня разболелась голова! – кокетливо улыбнулась Страйковская-старшая, перебивая Рубанова. – Так кружится, что не могу ехать в карете и надо срочно где-то присесть!.. Но пропадает билет в итальянскую оперу…
– Я не любитель опер! – с некоторым сожалением констатировал Ромашов.
– Честно говоря, я тоже! – поддержала его графиня. Может, я останусь… – робко поглядела на Ромашова, – у вас… – потупила глаза, – а ваша дочь по моему билету посетит театр?!
В поддержку своих слов она расстегнула шубу, будто ей душно, и дала возможность полюбоваться ядреной грудью под роскошным платьем с глубоким декольте.
На штурм несдающегося бастиона ринулся светоч и надёжа русской словесности.
– Господин генерал, можете за дочь и приличия не беспокоиться… С нами в театр едет моя тетушка. Она следит, чтобы Нарышкин не обидел кузину, а графиня Страйковская – меня! Заодно присмотрит и за вашей дочерью…
«Ну, коли все приличия соблюдены, – прикинул Ромашов, – и в придачу со мной останется графиня Страйковская… Гра-фи-ня!!! – еще раз мысленно произнес он, смакуя титул. – Да к тому же дочь станет вращаться в высшем обществе, где есть возможность найти жениха получше…»
– Согласен! – решился он, и все с облегчением вздохнули. – Не знаю только, изъявит ли желание поехать с вами Мари? – даже чуть забеспокоился он.
Но беспокоился напрасно…
Мари не то что изъявила желание, а в порыве восторга чуть не задушила сидевшего на коленях шпица, а затем – проявившего заботу отца.
В театре был аншлаг!
«И почему это русские так любят театр?» – любовалась тетушка Оболенская яркими люстрами, зеркалами, нарядными дамами и стройными, как вязальные спицы, в своих белых парадных мундирах конногвардейцами. Ее молодежь расположилась не в ложе, а во втором ряду партера. Сама она случайно заметила старинную подругу, тоже пасущую внучку и, расцеловавшись, они очень мило провели вечер, оставив в покое поднадзорных. В ложе подруги находились вдвоем, поэтому болтать можно было сколько душе угодно. Сцены из истории Древнего Рима абсолютно не волновали их.
– Смотрите-ка! Мадам Барклай с супругом… – указывала лорнетом в партер старая знакомая.
– Где, где… Господи? – вглядывалась в зрителей тетушка Оболенская с таким азартом, словно от этого зависело счастье ее Софьюшки. – А-а-а! Вижу… – радовалась она.
