– Так вот, милочка, в обществе говорят… – наклонилась подруга к самому уху приятельницы, – и, полагаю, не зря! – ехидненько поджала сморщенные губки, – что мадам Барклай выбирает в прислугу самых безобразных девиц, дабы на их фоне выглядеть привлекательной. – В приступе язвительного восхищения старушки хлопали в ладоши.
В соседних ложах тут же начинали аплодировать, думая, что пропустили изюминку…
– Не больше не меньше! – продолжала знакомая. – А ее супруг назначает адъютантами самых тупых офицеров…
– Дабы выглядеть умным, – докончила Оболенская, и подруги задохнулись от смеха.
Давно так прекрасно, и главное – с пользой, не проводила вечер старая княгиня. Жалела лишь, что быстро закончилась опера и они успели обсудить не более дюжины известных фамилий.
Для Рубанова и Мари опера закончилась еще быстрее. Мари наслаждалась музыкой, сочными итальянскими голосами и всей окружающей ее обстановкой. Максим наслаждался присутствием Мари. Он любовался ее замершим от волнения лицом с приоткрытым по-детски ртом, ее точеной шеей и белыми плечами. Временами вороватый взгляд его ловил вздымавшуюся от переживаний небольшую грудь, и однажды, в момент кульминации действия, она даже вложила свою ладонь в его руку…
Господи! Как это было волнующе и приятно…
А самая счастливая минута пришлась на смерть главного героя! Слезы градом полились из чудных глаз Мари, и Максим нежно промокнул их платком, а для окончательного успокоения коснулся губами ее руки, жалея про себя, что злодеи пристукнули лишь одного древнеримского придурка.
Дольше всего опера тянулась для Григория Оболенского. «Черт бы побрал всех этих римлян вместе с их голосистыми потомками! – маялся он, стараясь вырвать свою ладонь из цепких пальцев Страйковской. – И когда же это мучение кончится?.. Да для меня быстрее два месяца в Стрельне пролетели, чем два акта в опере…»
Всю обратную дорогу в полутемной карете Максим занимался тем, что втягивал в себя выдыхаемый Мари воздух, моментально превращавшийся в пар. Когда подъехали к ее дому, он очень преуспел в этом деле. На прощание она опять произнесла ставшую тривиальной фразу:
– Ну почему вы такой легкомысленный?..
Однако напоследок все же улыбнулась ему.
«Плохо это или хорошо? Вот в чем вопрос!» – несколько переиначил он дилемму господина Шекспира, ломая над ней голову всю ночь и весь следующий день.
Приближались Рождественские праздники…
Засыпанный снегом Петербург, преображаясь, становился похож на большую детскую игрушку. Каждый уважающий себя купец норовил поставить в лавке или трактире елочку. Кто жмотился раскошеливаться на елку, нанимал богомаза, чтоб намалевал на стекле Деда Мороза, зайца, Петрушку или тому подобную дребедень. Весьма популярны были выложенные из сахара или хлеба сценки библейского Рождества.
Улицы Петербурга заполонили кареты, сани, возки, розвальни, в которых пели, пили, орали, целовались, ругались купцы, офицеры, студенты, приказчики, чиновники, вельможи.
В неуклюжей карете и двух вертких открытых санях носились по Петербургу конногвардейцы с дамами. Старушка Оболенская заболела и оставила молодежь без присмотра. Поэтому-то Нарышкин и Софи выбрали карету, чтобы прохожие не видели, чем они там занимаются, а Оболенский со Страйковской и Рубанов с Мари мчались на тройках в открытых санях. Ромашов без слов отпускал дочь кататься по городу, оставив графиню Страйковскую заложницей. «Княгиня Голицына, конечно, звучит много торжественнее, зато графиня Страйковская не замужем и много доступнее», – рассуждал он.
Замерзнув кататься, молодые господа «шли в люди», со смехом рассматривая цыган с медведями и кукольников с Петрушками. Слушали прибаутки разносчиков и пробовали пряники, конфеты и сбитень.
– Максимиан![17] – обращался к Рубанову Нарышкин – после оперы он увлекся древнеримскими императорами. – А не посетить ли нам ресторацию?
После ресторации ехали к Оболенским обедать, греться, играть в карты и танцевать.
На большом Рождественском балу в Зимнем Нарышкин сделал сообщение:
– Господа Римский сенат! Мы с Софи обручились, так что можете поздравить нас.
Мари запрыгала, захлопала в ладоши и расцеловала Софью. Она была необычайно хороша в этот момент, и Максим залюбовался ясным девечьим лицом и зелеными «елочными» глазами.
– О-о-о! Это дело стоит того, чтоб его крепко обмыть, – глубокомысленно произнес Оболенский и тоже чмокнул кузину в щеку.
Страйковская-младшая коснулась позеленевшим от зависти лицом розовой щеки Софи.
– Господа! Мы тоже хотим, – услышали они и, обернувшись, Рубанов увидел трех кавалергардов.
