«Лагерь, конечно, ни к черту! – оставшись один, рассуждал Арсеньев. – Никаких стратегических направлений не защищает. Отсюда мы даже не сумеем прикрыть наши две столицы… Бонапарт может, окружив нас небольшими силами, с основной армией двинуться куда угодно. Захочет – на Москву. Захочет – на Петербург.
А мы будем сидеть в этом мешке, отрезанные от хлебных южных губерний, и питаться одними огурцами, которые насажали местные жители…»
В первые несколько дней так и получилось.
По причине того, что полевые кухни где-то затерялись, солдаты объелись огурцами, росшими на огородах вокруг городка в огромных количествах. Сидя после на корточках, прозвали поганый городишко Дриссеем.
– После нас в будущем году этой зеленой отравы и вовсе завались будет, – кряхтели они.
Во взводе Григория Оболенского появился свой Огурец и в придачу к нему – Укроп. Именно с такими фамилиями перевели к конногвардейцам в Вильне двух малороссов из Харьковского драгунского полка.
Харьковский драгунский был сформирован в 1801 году из одноименного кирасирского полка, а Укроп с Огурцом начали службу в 1800 году, еще кирасирами.
Лейб-гвардии Конный полк комплектовался в основном не из новобранцев, а из опытных, отличившихся по службе кавалеристов. Так в него и попали два малоросса, с радостью сменивших зеленые драгунские мундиры на белые колеты.
«И форма здесь исправнее, и жалованье выше, чем в войсках», – учли все плюсы украинские друзья. Не учли только одного – что попадут во взвод князя Оболенского.
– Салат! – орал он, проснувшись, и бедные хохлы со всех ног неслись к нему с рюмкой водки и соленым огурчиком.
Из-за этого просыпаться им приходилось раньше других. Денщик поручика Егор Кузьмин в это время мирно спал. Чистить ботфорты и мундир взводного он тоже доверил малороссам.
Умывшись и поев огурцов с хлебом, полковник Арсеньев велел седлать жеребца и отправился к своему другу, командиру стоявшей неподалеку пехотной бригады.
– Как дела, Василий Михайлович?
– Да какие здесь дела? – взмахивал толстыми ручками генерал. – Недавно узнал в штабе, что князь Багратион со своей армией в Несвиже… Представляете, Михаил Андреевич? Разрыв между армиями достиг трехсот верст… и это с первоначальных ста. А посмотрите на сам лагерь! – понизил он голос. – Только великому военному авторитету барону Карлу фон Фулю могло прийти в голову затащить сюда армию.
– Неужели государь не видит? – горячо поддержал друга Арсеньев. – Пока ехал к вам, еще раз внимательно все оглядел: во-первых, конь чуть не свернул шею – весь лагерь в оврагах; во-вторых, спуски к четырем мостам через Двину до того круты, что даже повозки солдаты спускают на руках, не говоря уж об орудиях. А самое главное, вплотную к левому флангу подступает лес! Может, неприятель сейчас там? Может, ничего не видим… Поехали к великому князю Константину? – уже спокойным голосом произнес Арсеньев. – Пусть он все объяснит государю, пока этот великий стратег фон Фуль еще чего-нибудь не придумал…
– Я плохо знаю Константина, – отказался Василий Михайлович, – а вот с Барклаем можно переговорить…
Через два дня после этого разговора Александр распорядился уходить из лагеря на соединение с Багратионом и приказом по армии вместо фон Фуля назначил начальником штаба генерал-майора Ермолова.
Император также послал распоряжение в Петербург к председателю государственного совета Николаю Салтыкову вывозить в глубь страны святыни Александро-Невской лавры, Сенат, Государственный совет, Синод, все архивы и департаменты, а также учебные заведения и монетный двор. После Аустерлица он понимал, что в военном плане Наполеон стоит гораздо выше его. Значит, дело государя – вдохновлять на борьбу армию и народ. Александр знал, что в ставке шушукаются: раз император сам не командует армиями, то почему не ставит единого главнокомандующего?
Но впрямую сказать об этом приближенные не решались.
Статс-секретарь адмирал Шишков еще в Вильне составил письмо, в котором убеждал императора покинуть армию, но вручить его не посмел. В письме говорилось: «…Нет государю славы, ни государству пользы, чтобы глава его присоединилась к одной только части войск, оставляя все прочие силы и части государственного управления другим».
Осмотрительный Шишков предложил подписать послание Аракчееву и Балашову.
– Мне дороже всего жизнь государя, – упрямился и не ставил подпись Аракчеев. – Скажите, будет ли в опасности государь, ежели и дальше останется при армии?
– Ну конечно же, будет! – воскликнул Шишков. – Вдруг Наполеон окружит лагерь? Что станется с государем?..
Взяв письмо, Аракчеев сам пошел с ним к Александру.
Пришел он очень вовремя. Его венценосный друг был умным человеком и прекрасно понимал положение вещей: коли свита просит уехать и поднять на борьбу с врагом всю Россию, он сделает это, хотя и не хочется покидать армию. Но государство превыше всего!.. «Даже царь Петр покинул армию перед Нарвским сражением и потом разгромил Карла ХII», – вспоминал император.
