А благодарные потомки, скорее всего, даже отольют бронзовый памятник, – развеселился Кутузов. – Видели бы они пять минут назад своего вождя и главнокомандующего…
Ох, Рассея, Рассея!.. Что-то завтра тебя ожидает?!»
Ярко освещенный кострами французский лагерь шумел и бурлил – рокотали барабаны, ревели трубы, слышались крики и песни.
Наполеон стоял в окружении маршалов, гордо скрестив короткие ручки на груди, и важно рассуждал о предстоящем сражении.
Чуть позже французские полки построились, и полковники, стоя рядом со знаменем, зачитали наполеоновский приказ:
«Солдаты! Вот битва, которой вы так желали! Изобилие, отдых, все выгоды жизни, скорое примирение и слава ожидают вас в столице русской. От вас зависит все получить, всем воспользоваться, только ведите себя, как при Аустерлице, Фридланде, Витебске, Смоленске. Сражайтесь так, чтоб позднейшие потомки могли с гордостью сказать о каждом из вас: «И он был на великом побоище под стенами Москвы!»
Молчание царило на русских биваках.
Квартиргеры, привезшие водку, сзывали к порции:
– Давай, робяты, навались! Подходи к чарке!
Но, к их огромному удивлению, обычного оживления не произошло. Никто не побежал к ним от костров, лишь слышалось:
– Спасибо за честь! Не к тому изготовились, не такой завтра день! – и с этими словами многие солдаты, освещенные догорающими огнями, крестились и приговаривали: – Мать Пресвятая Богородица! Помоги постоять нам за землю свою!..
– Выпьем по чарочке? – предложил Оболенскому Максим, протягивая к костру озябшие пальцы. «От нервов, что ли, мерзнут?» – подумал он.
– Даже солдаты отказываются! Неужели, я стану пить?.. – мужественно произнес тот, заворачиваясь в шинель и подвигаясь ближе к огню.
«Да-а-а! Коли Гришка Оболенский от водки отказался – берегитесь враги! – Последовал примеру друга Рубанов. - Француз от волнения проявляет себя суетой, криком и шумом, – подумал Максим, – а русский человек глубокой сосредоточенностью и задумчивостью, – глядел он на костер, наслаждаясь исходящим от него теплом и любуясь то желтыми, то зелеными, то синими языками пламени. – Переживу ли я завтрашний день? Кажется, Рубановку бы гадалке отдал, чтоб она мне предсказала судьбу… – Отодвинулся подальше от взметнувшихся искр и зажмурил глаза от дыма. – А сегодня прохладно. Вот бы было здорово оказаться этой ночью на балу и пригласить Мари на танец…
Да нет! Даже просто увидеть ее. Увидеть улыбку, волосы и зеленые глаза… Услышать голос и вдохнуть ее запах…
Вот счастье-то! А она, полагаю, сейчас об этом дураке Волынском грезит. Тьфу! Что за вздор в голову лезет? – Снова придвинулся он к костру. – Что-то спина совсем замерзла». – Завозился, укладываясь поудобнее.
– Рубанов! Кончайте вертеться, – услышал голос Оболенского.
– Скажите, князь, о чем вы сейчас думаете? – поинтересовался у Григория.
– Ну уж не о бабах, как вы, поручик, – уселся и достал трубку.
Максим покраснел и порадовался, что Оболенский не видит в темноте его лицо.
– А с чего вы взяли, что я думаю о бабах?
– Ха! Да не о том же, как наточен палаш и заряжен ли пистолет?
Я вот честно сознаюсь, что вспоминал, как выбросил в окно надоеду француза, – соврал князь. – Да так, знаете ли, ярко вспоминал, словно это случилось час назад.
На самом деле он мысленно прощался со всеми, кого любил: с папà, маман, кузиной и даже с этим приставучим Рубановым.
Выкурив трубку, он снова улегся у костра.
Максим неожиданно вспомнил полячку.
«Вот кто действительно меня любил, – думал он. – Не то что Мари! А как пани Тышкевич рыдала, когда я уезжал! Господи! Ну почему всегда любят не те?..»
Каждый из сидевших или лежавших подле костров солдат вначале думал о Боге, молился Ему, просил за себя, знал, что все живыми не будут, но надеясь на чудо, везение и Божью Милость.
Затем вспоминали родителей, жен и детей и, наконец, мысли опускались к обыденности и повседневности.
Так Шалфеев, после жены и ребенка, переживал о новой рубахе, которую выменял у ополченцев:
«Ежели завтра убьют, и поносить не придется, ну на кой черт мне понадобилась вторая новая рубаха?» – до такой степени расстроился он, что даже плюнул в костер.
Хохлов столь же жестоко мучила судьба заначенного куска сала, вымененного у тех же самых ополченцев одновременно с шалфеевской рубахой. «Кому он достанется после нашей смерти? – страдали они. – А-а-а?! Неужто, вахмистру?» – от одной этой мысли Огурца с Укропом бросало в дрожь и пот.
А есть, как нарочно, не хотелось…
26 августа, еще до зари умывшись, позавтракав и выслушав донесения, что пока все спокойно, Михаил Илларионович велел заложить коляску. В маленькой зальце было темно, и у расстеленной на столе карты мигала свеча.
Штабные офицеры, адъютанты и ординарцы тихо сидели в соседней комнате, не решаясь зайти к главнокомандующему, – боялись помешать или отвлечь от мыслей. Михаил Илларионович был один.
Блаженные минуты одиночества…
Выглянув в запотевшее окошко, он сел на расшатанный стул и, сложив руки на коленях, замер.
