– Все-таки, Нарышкин, твой градоначальник молодец, что б о нем не говорила всякая «ученая тварь», сочувствующая французской революции… Вот послушайте: «Сюда раненых привезли, они лежат в Головинском дворце. Я их смотрел, накормил и спать уложил. Ведь они за вас дрались, не оставляйте их: посетите и поговорите. Вы и колодников кормите, а это государевы верные слуги и наши друзья, как им не помочь!»
Закончив читать, он аккуратно сложил листок.
– Настоящий русский патриот! – подытожил Максим.
Оболенский и Нарышкин молча с ним согласились.
Возок тем временем подъезжал к заставе.
– Очень удобная перина! – попытался Рубанов вызвать на разговор князя.
Но тот, возбужденный купеческими дочками, перемигивался с какой-то молодой чиновницей.
В принципе Максим и так догадывался, что он подразумевал, но хотел удостовериться наверняка.
– Господи! Ну доскажешь ты сегодня насчет перины? – взвыл он, обращаясь к Оболенскому.
Тот сделал удивленное лицо и, повернувшись к Нарышкину, произнес:
– По-видимому, доктор был прав. Сударь еще тяжело болен! – кивнул в сторону Рубанова. О перине, конечно, не обмолвился.
У Максима даже ладони вспотели – так захотелось дать князю взбучку.
Неожиданно Рубанову стало стыдно за то, о каких пустяках говорят и думают они в такой ответственный для России момент.
«Либо молоды, либо бесконечно глупы! – вздохнул он. – Ежели первое – так это еще исправимо, но коли второе?..»
Медленно и важно, чтоб растянуть удовольствие, въезжал на Поклонную гору Наполеон. Распушив усы и выкатив от усердия глаза, гвардейцы приветствовали своего императора.
Делая вид, что ему безразличны крики восторга, так как привык к ним с пеленок, этот гениальный корсиканский выскочка любовался Москвой, млея от блистательных русских соборов, купола которых сверкали под солнцем, и наслаждаясь возгласами своих солдат.
– Да здравствует император! – надрываясь, орали они, облизываясь на красоты церквей, дворцов и огромных кирпичных домов.
Штатные льстецы шептались за спиной Бонапарта, стараясь, чтобы он услышал:
– Пальмира Востока перед новым Александром… Сказочная Индия под ногами нашего императора… Северные Фивы раскрыли свои врата перед гением Франции…
«Другое дело. Совершенно другое… – довольно думал он. – Не то что после Бородина!..» – Взяв подзорную трубу, стал любоваться Москвой.
– Вот Успенский собор, ваше величество, – аккуратно, пальчиком, направляли его зрительную трубу адъютанты, – а вот Архангельский, а это храм Василия Блаженного…
«Вот он, город русских царей! Русских Иванов и Петра…»
– В Москву! – не выдержав, отдал команду.
У Дорогомиловской заставы Наполеон удивленно огляделся: ни депутации бородатых бояр с каким-нибудь бутафорским ключом на подушечке, ни русских вельмож, ни народа…
Вспомнилось, какой уникальный ключ поднесли ему в Вильне.
«Чего, интересно, им запирали?.. Ну и лентяи, эти русские… даже французского императора не могут вовремя встретить». – Сцепив ладони на зрительной трубе за спиной, мерил шагами площадку перед шлагбаумом, поднимая пыль сапогами.
– Ваше величество! – подскакал к нему польский полковник на танцующем под ним и грызущим удила взмыленном жеребце. – Москва пуста!.. Жители покинули город.
Глянув на полковника, как на клинического идиота, император французов оседлал своего белоснежного жеребца и, злобно пришпорив, помчался в город. За ним шумно ринулись свита и гвардия.
Улицы действительно оказались пусты и безлюдны. Ветер гонял бумагу, путавшуюся в серой траве у деревянных заборов.
Такого на его памяти еще не было: Варшава, Вена, Берлин, Лиссабон, Рим, Милан, Венеция, Амстердам, Каир… – сколько городов занял он за пятнадцать лет беспрерывных войн, но никогда жители не покидали насиженные места и свои дома.
Сильный порыв ветра высоко поднял пыль и бросил ее в лицо императора. Защищаясь, Наполеон прикрылся ладонью, и вдруг сердце его застыло от страха… Предчувствия никогда не обманывали его. Этот вымерший русский город – начало его конца!..
И первое, что он сделал в Москве, – написал письмо в Петербург с предложением заключить почетный мир.
Победитель, каким считал себя Наполеон, униженно просил мира у побежденного.
Льстецы тут же превознесли его, назвав это прекрасным жестом.
– Ну что может быть великодушнее, нежели предложить мир побежденному! – восхищались они.
На самом деле Бонапарт просто боялся…
Боялся этой так и не покоренной азиатской столицы…
Боялся роскошных кремлевских покоев.
Боялся пожаров, начавшихся сразу же, как французы заняли город…
Боялся необъятной России и непонятного ее народа…
«Скифы! Хитрые скифы… Какую свинью подложили вы мне на этот раз?!»
Русская армия и часть москвичей отходили по Рязанскому тракту на Бронницы. Арьергардом командовал генерал Милорадович, и войска его удачно сдерживали французов.
Рубанов в удобной коляске на мягкой перине ехал со своим взводом. Полковой врач неотлучно находился рядом, но, видя, что больной неплохо себя чувствует, посвятил свое время другим раненым, в частности Веберу, который тоже пришел из лазарета в полк.
