С удовольствием вдыхая свежий и сладкий воздух, приправленный солнцем и песней жаворонка, Максим с интересом глядел по сторонам, любуясь открывшимся его взору ландшафтом.
Князь Голицын все это однажды пережил и сейчас снова с волнением обнаруживал знакомые места.
Ехали не спеша. Встречные фургоны отъезжали к краю ровного шоссе, уступая русским дорогу.
– А вы знаете, Рубанов, в молодости я ненавидел войну! – прервал затянувшееся молчание Голицын. – Хотя тогда большинство друзей еще жили… – поглядел он в безоблачную синюю даль. – Вы, наверное, не знаете, что недавно я схоронил полковника-гусара?! – Снова замолчал он, поиграв желваками.
– Гусарского полковника? – удивился Максим, но не особенно опечалился.
Он начинал привыкать к смертям, к тому же сам уже терял друзей. – Примите мои соболезнования, господин полковник… Ой, простите – господин генерал.
Голицын, казалось, не слышал его.
– Точно! Вот тот самый пригорок… и деревня в стороне. Все верно, – тихо говорил он, разглядывая поросшую веселой зеленой травой невысокую гору. – А вот здесь стоял наш полк! – Спрыгнул он с лошади, и подскочивший ординарец тут же принял повод.
Максим тоже с удовольствием ступил на землю и с любопытством и интересом оглядывался по сторонам.
– Вон оттуда, где пасется стадо, наступали французы, – говорил князь, скорее себе, нежели Максиму. – Так и есть! – нашел он только ему ведомую примету и замолчал, снова переживая то время, тот далекий вечер, когда пели цыганки и все еще были живы…
Он, казалось, воочию увидел костер и гибкую девичью фигурку, танцующую перед ним, и хлопающего в ладоши Акима, и раскачивающегося в брошенном на землю седле такого же юного, как Рубанов, Алпатьева, и пьяного вдрызг Василия Михайловича, стрелявшего в воздух из пистолета…
Он увидел свою молодость, оставшуюся здесь, на безымянном поле, после которого, к удивлению своему, стал рваться в бой, участвуя во всех кампаниях, которые вела Россия.
«Мне стала нравиться война?! – поразился он сделанному открытию. – А может, я воюю за них? За своих друзей! И за всех русских, погибших во все времена?..» – Велел ординарцам разложить на траве скатерть и выкладывать припасы.
Те мигом кинулись выполнять приказ, а Шалфеев, ослабив подпруги, пустил лошадей пастись.
«Может, когда-нибудь через сто или даже двести лет какой-нибудь русский офицер, проезжая по этим местам, помянет меня, князя Голицына, погибшего за Россию?..» – глядел он в глубокую даль поля, а может, своей души, удивляясь, как давно не вспоминал друзей юности.
Резко выдохнув воздух, князь хмуро глянул на ординарцев.
– Седла тащите! – произнес он. – На чем мы сидеть-то будем?
За твоего отца, Рубанов! За храброго русского офицера и его эскадрон. – Не чокаясь, выпили водку, выплеснув остатки на траву.
– Помяните и вы русских воинов, – разрешил Голицын ординарцам и Шалфееву, а затем принялся пересказывать все моменты боя, услышанные от оставшихся в живых гусаров рубановского эскадрона.
Слушая князя, Максим так ярко представлял разыгравшееся сражение, словно участвовал в нем сам.
Затем, оседлав коней, вдвоем поехали туда, к отстроенному мосту, и по дороге Максим поведал князю последнюю волю отца и протянул орден.
– Да что же ты раньше-то молчал? – укорил его Голицын, разглядывая попеременно то орден, то мост, то лениво текущие прозрачные воды реки. – Где-то здесь и был убит Алпатьев, – промолвил он, – и ранен твой отец.
Отъехав в сторону от дороги и обождав, пока проедет неповоротливая фура с любопытной крестьянкой и ее мужем, скинув мундиры, они медленно, палашом и саблей, выкопали неширокую, на глубину руки ямку, и Максим, перекрестившись, опустил в нее покрытый красной эмалью крест.
Склонив головы и помолчав, думая каждый о своем, направились к реке вымыть испачканные в земле руки.
«Вот я выполнил и второй наказ своего отца!» – когда ехали обратно, подумал Рубанов.
Про третий он старался пока не вспоминать.
Апрель 1313 года для Рубанова, конногвардейского полка и всей русской армии был насыщен событиями. В этом месяце полк наградили Георгиевскими штандартами с надписью «За отличие при поражении и изгнании неприятеля из пределов России 1812 г.».
Кавалергарды получили такие же штандарты.
А 16 апреля в маленьком прусском городке Бунцлау скончался главнокомандующий русской армии фельдмаршал Михаил Илларионович Кутузов, что оказалось величайшей потерей не только для армии, но и для всего Отечества.
Кутузов являлся полководцем, может даже, единственным за всю историю мировых войн, который ДОРОЖИЛ солдатом не потому, что вдруг численность противника перевесит, и станет невозможно победить, а потому, что ему была дорога сама ЖИЗНЬ, как это ни парадоксально для военачальника.
Это видно из всех его сражений.
И изгнав Наполеона из России, он не хотел воевать за границей, не желал класть жизни русских солдат на весы интересов иностранных держав!
Гениальный Суворов в этом плане был не таков. Тот обожал саму войну, где бы она ни велась. Он жалел солдата, но только из-за перевеса в численности!
