Увидев в окошке кареты пухлое лицо с осоловевшими глазами, Нарышкин возмущенным голосом произнес:
– И за это чучело я заработал шрам? Прав был старик Кутузов… Не стоило нам соваться за пределы России.
– Вы, ваше сиятельство, похоже, уже нахватались вредного якобинского духа! – засмеялся князь. – Но это поправимо, граф Аракчеев по приезде домой мигом выправит ваши взгляды…
– Да, господа! Пора в Россию, – ностальгически вздохнул Нарышкин. – Вон и Денис Васильевич получил отпуск и собирается в Москву… Василий Жуковский давно уже там. Получил отставку и Константин Батюшков… Следует и мне просить отпуск. – Долгим взглядом поглядел вслед проехавшей карете.
– А мне и с мадам Женевьевой не скучно, – подвел итог Оболенский. – По-моему, в этой кафешке мы еще не были? Смотрите, какая хозяюшка бьютефульная!
Половину посетителей кафе составляли русские офицеры. Чувствовали они себя здесь вольготнее французов.
Офицеры что-то орали, поднимая бокалы с вином или шампанским, спорили, хлопали друг друга по плечам, а служанок – по мягкому месту, словом, вели себя как настоящие завоеватели.
Однако, в отличие от французских солдат в Москве, – ничего не жгли и дома не грабили.
Оболенский азартно раздувал ноздри, обозревая такое буйное веселье, и мигом включился в застолье, освободив столик от занимавших его французов, между делом и как бы в рассеянности, хлопнув пониже спины хозяйку.
– Бьютифул! – промолвил он, сделав заказ.
Поздним вечером, когда русские уже изрядно накачались, а французы, от греха подальше, покинули заведение, в кафе вошли двое высоких, закутанных в черные плащи господ.
Один из них скинул плащ на руки другому и высокомерно оглядел собравшихся, поинтересовавшись у хозяйки, долго ли еще здесь будут находиться эти пьяные русские свиньи.
Один из офицеров, сидевший неподалеку от вошедших, порывался встать, но приятели удержали его.
Оболенский из французской речи вошедшего ничего не понял, а Рубанов подумал, что ослышался.
Лишь один Нарышкин нахмурился и гневно уставился на наглого француза.
Тот, не обращая внимания на произведенный эффект, спокойно занял столик, потеснив русских офицеров. Его приятель расположился рядом, отдав плащи подбежавшей хозяйке.
К удивлению Нарышкина, зарвавшегося француза никто на место не поставил, а в заведении стало заметно тише.
Даже Оболенский наконец понял это и поинтересовался у Рубанова, что сказал вошедший.
– Не надо было гувернера в окошко выбрасывать! – ответил Максим, с удивлением разглядывая гостей.
– Виконт Гийом де Жуанвиль, – услышал он позади себя негромкий голос драгунского капитана. – Вызвал на дуэль и убил уже четырех наших офицеров, – объяснял двум друзьям драгун. – На шпагах дерется как дьявол!
Француз между тем высокомерно обвел черными мрачными глазами зал и поиграл желваками, уставив горбатый нос на сидевшего рядом с ним русского артиллерийского поручика.
– Месье! Вы оскорбили меня, – сказал он побледневшему артиллеристу.
– Я, я, я? Ч-ч-ем? – стал заикаться тот, видно, слышал о дурной славе француза.
– С такими трусами, как вы, неинтересно сражаться! – язвительно усмехнулся француз и, отвернувшись, отпил из бокала.
Артиллерист облегченно вытер потный лоб:
– Ежели бы из пушек стреляться!.. – оправдываясь, зашептал он приятелям. – А на шпагах – дураков нет!
Виконт поймал пылающий взгляд Нарышкина и, усмехнувшись, направился к нему.
– Мне не нравится, как вы на меня смотрите, месье, – произнес француз и бросил перчатку в лицо Сержу.
Нарышкин в ярости вскочил на ноги, а недолетевшая перчатка опрокинула бокал, и вино забрызгало белый колет Оболенского.
Князь уже прилично выпил, и хотя не понял, что сказал длинноногий лягушатник, но колет-то ему испачкали…
– Так ты в конногвардейцев перчатки метать?! – зарычал он и, подняв за горлышко бутылку шампанского, швырнул ею в обидчика, подумав, пока она летела, что все равно сей напиток ему противопоказан. «Идиотская клятва!» – проследил он взглядом, как следом за нерасколовшейся бутылкой грянул о пол пораженный в лоб дуэлянт.
– Оболенский! Вечно вы портите игру! – недовольно произнес Нарышкин, тоже разглядывая поверженного врага.
Но на князя нашел русский кураж.
– А-а-а! – заорал он и, схватив тяжелый табурет, вынес им в дверь второго француза, заслонившего своим телом друга и наставившего на ротмистра шпагу.
Виконт пришел в себя и, сев на полу, затряс головой, пачкая кровью сюртук.
– Я убью вас! – с ненавистью глядя на Оболенского, произнес он, но тут же был поднят с пола мощными руками и вылетел в окно, словно пустая выпитая бутылка.
Истратив накопившуюся дурную энергию, Оболенский успокоился и мирно сел за стол, даже не полюбопытствовав, как чувствуют себя потерпевшие.
– Месье! У вас просто мания выбрасывать в окно бедных французов, – польстил князю Рубанов.
Многие офицеры выбежали на улицу – поглядеть на униженного виконта. Его приятель усаживал де Жуанвиля в подъехавший фиакр, бормоча, что от этих русских не знаешь, чего ожидать…
С тех пор в Париже о бретере никто больше не слышал.
В конце мая Рубанова навестил приехавший попрощаться Голицын.
