– Уезжаю к родным очагам! – радостно сообщил он. – К жене и сыну. Парижа хорошо в меру. Когда его слишком много, он утомляет!
Война закончена, – ходил он по комнате и потирал руки. – Франция вернулась к пределам 1792 года и подписала отказ от всех своих захватов. Наполеон сослан на Эльбу. Словом… становится скучно! Да еще эти бесконечные парады.
В общем, как поют наши солдаты: «Ох! Тошно мне на чужой стороне, все уныло, все постыло…» – рассмеялся князь. – Поэт Юрий Нелединский-Мелецкой прям-таки окунулся в солдатскую душу оккупационных войск».
Летом Максим получил письмо из Рубановки, в котором Изот прописал, что его матушка, раба Божья Ольга, преставилась под Рождество 1813 года.
«Моей матери нет уже полгода, а я живу и не знаю!.. – потрясенно думал Максим. – Господи! Ну за что? За что мне это?»
Друзья как могли утешали Рубанова.
– Чем тут поможешь? Лишь время в силах сгладить потерю! – патетически говорил Оболенскому Серж.
Их совместные походы по кабакам закончились. Нарышкин увлекся Гегелем, Кантом, Руссо и Вольтером.
Оболенский – так же страстно – мадам Женевьевой.
А Максим после службы, или мрачно смотрел в окно, вспоминая мать, или гулял по старым улочкам города, иногда с ужасом думая, что остался совсем один.
«Слава Богу, есть еще друзья!» – успокаивал себя.
В одну из таких прогулок поздним вечером на пустой улице услышал, как кто-то окликнул его по имени. Удивившись, он оглянулся, на всякий случай обхватив рукоять палаша, и увидел темный силуэт, стоявший на границе света и тени, отбрасываемой слабо горевшим фонарем.
– Максим Рубанов?! – произнес незнакомец и шагнул в круг неяркого света
И голос, и вид невысокого человека, одетого в темный сюртук, из-под которого выглядывало белое жабо, ничего не говорили Рубанову. – Бородино! Французский полковник!.. – услышал он.
И тут же вспомнил своего спасителя.
– Анри Лефевр! Я рад вас видеть, – произнес русский ротмистр и пожал протянутую руку, а затем – в юношеском порыве признательности – обнял сухощавые плечи француза. – Лучше бы вы дали мне умереть…
И на удивленный взгляд Лефевра ответил:
– Я потерял свою мать и лишь недавно узнал об этом…
– Примите мои соболезнования, месье, – печально склонил курчавую, в обильной седине, голову француз и взял Максима под руку. – Куда вы идете? Разрешите мне проводить вас? – кивнул на стоявший неподалеку экипаж.
Когда фиакр, мелко вздрагивая, пересчитывал булыжники мостовой, бывший полковник пылко воскликнул:
– Представляете?! Вы очень похожи на своего отца, особенно сейчас, в сумраке ночи. Даже не по себе делается! И я, глядя на вас, словно попадаю в незабвенную свою молодость… А это, знаете ли, весьма необычное, но приятное ощущение – вновь почувствовать себя молодым!
Хотите, я отвезу вас к женщине, которая тоже его знала… Когда же это было? После Аустерлица или раньше?
Словом, сто лет назад, – скорбно вздохнул он и велел везти их на улицу Нотр-Дам де Грас.
Когда француз и чуть смущаюшийся Рубанов вошли в ярко освещенную свечами гостиную, в которой сидели в креслах несколько мужчин и женщин, одна из дам, одетая в элегантное бледно-зеленое платье, подчеркивающее все прелести ее фигуры, грациозно поднявшись из кресла, произнесла приятным голосом:
– Граф, очень рада видеть вас и вашего друга.
– Теперь я не полковник Анри Лефевр, а граф Рауль де Сентонж, – шепнул несколько удивленному Максиму и приложился к точеной ручке стройной женщины. – Знакомьтесь, господа, – обратился граф к присутствующим, – русский офицер, ротмистр Максим Рубанов! – обращаясь к одной лишь хозяйке, тихо уточнил он.
Прищурив глаза, та удивленно разглядывала гостя, вспомнив что-то свое – далекое и приятное.
– Вдова наполеоновского генерала, мадам де Пелагрю, – представил ее де Сентонж, и Максим, отчего-то замирая душой, коснулся губами тонкой ухоженной руки, а когда поднял голову, мадам де Пелагрю ласково поцеловала его в лоб.
– Мне очень приятно и удивительно смотреть на вас. – Повела она Максима к гостям.
Исподтишка он окинул взглядом просторную гостиную с античными мраморными статуями по углам и редкостными, то ли китайскими, то ли японскими вазами вдоль стен.
Женщина истолковала его любопытство по-своему:
– Такое наступило время, месье Рубанов, – тихо сказала она, глядя на портьеру с вышитыми белыми лилиями. – Пришлось поменять золотых пчел Бонапарта на герб Бурбонов!
Затем она представила присутствующих.
Из всех гостей он запомнил лишь имя Анжелы д’Ирсон, принадлежавшее прекрасной молодой француженке с голыми плечами и тонкой талией.
Когда поцеловал ее холодные пальцы, сердце напряженно и неровно забилось в груди. «Такая женщина не для меня…» – неожиданно подумал он.
На следующий вечер де Сентонж снова отвез его в дом мадам де Пелагрю, и Максим опять увидел мадемуазель д’Ирсон, увлеченно беседующую с каким-то высоким молодым человеком, которого не было вчера.
– Маркиз Жан де Бомон, – представил его де Сентонж.
