«Оболенский был бы без ума от графа… и княгиня Голицына тоже, – засыпая, подумал Максим. – Армейский быт и русское влияние делают даже французских аристократов простыми, как рязанские лапти».
В ноябре пошли разговоры о том, что русская гвардия покидает Париж, и офицеры стали активно прощаться с этим прекрасным и легкомысленным городом.
«Слава Богу! – рассуждал Максим, прогуливаясь по мокрым от дождя улицам. – А то я начинаю мерзнуть от ночного холода мадемуазель Анжелы. Утомляют ее истерики и ревность.
А теперь еще выдумала, будто в положении и ждет ребенка.
Абсолютно не верю, что у этой аристократичной ледышки может быть ребенок. И, как нарочно, граф де Сентонж заболел… Не с кем посоветоваться», – внимательно глядел он под ноги, чтоб не наступить в лужу.
От раздумий его отвлек знакомый голос.
«Оболенский с извозчиком матерится! – улыбнулся он и тут же зачерпнул штиблетой воду. – Ну вот, какой-то бунтовщик булыжник из мостовой выбил», – пессимистически оглядел мокрую штиблету.
– Ого, Рубанов! Рад тебя видеть, – опять услышал бас Оболенского. – Представляешь! Уже почти год тут живу, а эти лягушатники все не могут русский язык выучить… Ох и необразованная нация!..
Куда идешь? Поехали в кабак, – гудел князь.
Максим с радостью согласился. Настроение его заметно улучшилось, когда увидел своего друга, одетого в цивильное платье и тупо срезанные штиблеты. Сверху все это было накрыто огромной круглой шляпой, которой позавидовал бы даже король Неаполитанский Мюрат.
– О-о-о! Вы весь в умопомрачительных кружевах, мон шер. А какая прелесть ваша шляпа… – полез вслед за князем в коляску. – Полагаю, вы еще и шляпнице голову вскружили, господин Оболенский?..
– Ха! И не только… Взгляни-ка на мои туфли! – поднял он ногу. – Владелица сапожной мастерской… Бьютифул!
Через несколько дней гвардия покидала Париж, и Максим зашел проститься к Раулю де Сентонжу. Графу стало немного лучше, и он даже сидел в кровати, обложенный подушками и лекарствами.
Маленький толстый доктор дал согласие на пятиминутный разговор и вышел из комнаты.
– Мне было интересно с вами! – улыбнулся граф и приподнял руку. – Не надо соболезнований… Я знаю, как выгляжу и что меня ожидает… Поговорим лучше о вас… Вы не любите ее?
– Мне казалось, что люблю…
– Коли вы произнесли «казалось», – перебил его граф, – то лучше порвите с ней и уезжайте.
– Но она сказала, что ждет ребенка… – потупился Максим.
– Шантаж, и больше ничего! – оживился де Сентонж. – А даже если и так, де Бомон с радостью женится на ней, а она задурит ему голову, родив как положено, а ему сообщит, что ребенок недоношенный и появился через шесть месяцев, или семь… возможны варианты. Может появиться даже через пять, – развеселился граф. – Де Бомон все проглотит! А чем она вам не угодила, кроме того, что вы ее не любите?
Весьма холодна в постели?.. – удивился он. – Но это же поправимо… Разумеется, решать вам, месье! Ежели не любите, то оставьте все как есть и уезжайте… – устало откинулся он на подушки. – И еще, милый Рубанов, – задержал собравшегося уходить Максима, – когда меня не станет, один из слуг непременно найдет вас и сообщит мою последнюю волю, – закрыл он глаза и замолчал.
Склонив голову, Максим тихо вышел, вытерев в другой комнате набежавшую слезу.
Однако окончательно порвать с Анжелой он не решился и, выслушав последнюю истерику, с облегчением отбыл с полком на новое место службы. Место это оказалось в сотне верст от Парижа, и мадемуазель д’Ирсон вскоре примчалась его навестить.
Местным дамам высокомерная парижанка абсолютно не понравилась, и они решили мстить ей, отбив у нее кавалера.
Максим тоже не собирался хранить верность и не успел написать несколько милых слов понравившейся даме, как она упала к нему в объятия. Звали ее мадемуазель Джулия. В ее обществе весьма приятно он провел целый месяц.
Француженка была просто без ума от русского любовника.
– В постели он чудо! – хвалилась она подругам. – Наши мужчины в сравнении с ним – вялые устрицы… Ах, какой темпераментный и умелый! – мечтательно восклицала она.
Теперь уже Максим отбивался от дам. Каждой было лестно опровергнуть мадемуазель Джулию, но это покуда никому не удавалось.
Оболенский удивлялся прыти своего друга.
– Чем тебе не угодила мадемуазель Джулия? – интересовался он.
– Оказалась павлином!
– Чем? – недоумевал князь.
– Павлином. Внешность приятная, но голос… Я имею в виду внутренний мир…
– Да на черта он тебе сдался? – изумлялся Оболенский. – Его даже не потискаешь… главное, есть на чем остановить глаз, – перебил он друга.
– …Лишь наряды, драгоценности и мужчины на уме, – все же докончил Максим.
– Ну, коли не возражаешь, я отобью ее у тебя.
«Чудак! Я уже третью после нее завоевал, и дело не то что до талисмана, даже до писем не доходило…»
– Ну, попытайтесь, князь, – милостиво согласился Рубанов.
В январе полк ушел и из этого богом забытого городишки, передислоцировавшись еще ближе к границе Франции.
День своего ангела Рубанов встретил уже в Германии.
«Видать, домой!» – радовались солдаты.
В Германии к ним присоединился отдохнувший от заграницы Нарышкин.
