– Москва строится, господа! – после объятий были первые его слова. – А вот и ваши письма.
Оболенский получил два письма – одно от родителей, другое – от кузины, и столько же – Рубанов. Одно из деревни, другое от Голицыных.
После этого услышали от Нарышкина историю о том, что Денис Давыдов снова стал полковником.
– Оказывается, с присвоением генеральского чина что-то напутали в канцелярии, – саркастически поведал Нарышкин. – Ох, Рассея! – подвел он итог.
– Причем здесь Россия, граф? Во всем немцы виноваты! – заступился за родину Максим. – Винценгероде этот… Не простил знаменитому партизану взятия Дрездена, интриган. Но я думаю, разберутся и все будет «бьютифул», как говорит Оболенский.
Гвардия успела добраться лишь до Курляндии, как сосланный на Эльбу Наполеон бежал и высадился во Франции.
Сто дней золотые пчелы собирали мед с белых лилий, пока не последовало Ватерлоо, где Бонапарт был окончательно разбит, а потом сослан на остров Святой Елены.
Конногвардейцы не принимали участия в этой великой битве, но вступили в Париж, дабы восстановить власть Бурбонов.
Первым делом, Рубанов направился к де Сентонжу и с прискорбием узнал, что графа больше нет…
Однако русского офицера ждали, и лысенький нотариус проблеял завещание графа, по которому ошарашенный Максим получил тяжеленный саквояж с русскими золотыми червонцами. Сверху лежало письмо.
«…Мой милый друг, – читал он неровные строки и, казалось, видел графа, – …примите от меня сей маленький презент, который я вывез из вашей заснеженной России. Потому-то он и принадлежит Вам.
К тому же Вы скрасили последние месяцы моей жизни… Прошу в этой просьбе не отказать, так как прямых наследников у меня нет…
Помните обо мне.
Граф де Сентонж.
P.S. А насчет мадемуазель д’Ирсон мои слова полностью сбылись… Она вышла замуж за Жана де Бомона.
Либо она не любила Вас, либо в ней говорила отвергнутая женщина…»
«Даже умирая, этот великий циник не удержался от сентенций… – вытер слезы Максим. – И на черта нужны мне эти деньги? Велю-ка Шалфееву возить их в обозе… А графа я и так не забуду!»
Летом полк двинулся в Россию.
«Пора домой. Хватит тут де Рубановых плодить…» – с облегчением думал Максим.
В Петербурге их встретил сияющий Давыдов в шитом золотом генеральском гусарском мундире.
– Слава Богу, вы снова генерал! – поздравил его Нарышкин.
– Хотя и не извинились, но чин возвратили, – тень набежала на лицо Давыдова, и задрожали крылья курносого носа. – Ошибочка вышла! – изрекли канцелярские крысы и изволили прислать официальное уведомление, подтверждающее, что за бой при Ла-Ротьере полковник Давыдов жалован рескриптом Его Императорского Величества в генерал-майоры.
А чего мне это стоило?.. Да ну их всех к черту, право! Жизнь и так коротка… Давайте веселиться, господа.
– Полностью с вами согласен, – поддержал генерала Оболенский. – А не посетить ли нам «раки…»
– Поняли, поняли вас, сударь, – остановил напрашивающуюся рифму Нарышкин. – Вспомним молодость, господа, и навестим «Трактир у Мойши».
При слове «молодость» Давыдов то ли с насмешкой, то ли с завистью глянул на конногвардейцев и со вздохом покрутил усы.
Однако одноименного трактира более не существовало.
По тогдашнему российскому закону, который Аракчеев не только всецело поддерживал, но и заставлял генерал-губернатора рьяно его исполнять, жиды не имели права проживать в столицах, и кому-то вовремя не подмазавший руку Мойша был с треском выдворен из Петербурга.
Об этом узнали от одноглазого гренадера, у которого благополучно и провели вечер.
«Видимо, в честь себя заведение назвал, – догадался Давыдов. – Ишь дьявол! А вот коли мне пришлось бы трактир назвать, что бы я придумал?» – наморщил он лоб и поднял глаза к потолку.
Взглянувший на него Рубанов благоговейно подумал, что поэт обнаружил в клубах поднимавшегося вверх дыма свою музу и сейчас сочиняет стихи.
«Ушлый партизан, – между тем размышлял Давыдов. – Слишком вызывающе звучит… Генеральская выпивка! Нет, нет. Будто нижние чины не пьют.
Не такое это простое дело – назвать ресторацию. Разумеется, лучше всего подходит "Храбрый Давыдов", однако, сразу подумают, что хвастаю».
Остановившись на мысли, что трактир следует назвать «У Дениса», он прислушался к разговору за столом.
Что делается в нашей России, господа! – возмущался Нарышкин, вспоминая злосчастную участь Мойши.
– Вполне правильные вещи! – не соглашались с ним друзья.
– Может, этого жида сделать министром?.. – ржал князь. – Представьте только, господа, Мойша – министр, и мы должны ему кланяться… Это же парадокс, нонсенс и чушь собачья!..
Когда такое случится – погибла Россия! Да этого и не может быть!..
Затем как старший по чину Денис Давыдов взял инициативу в свои генеральские руки.
– Едем, господа, в театр – к балеринам.
– Мне нельзя, я женатый, – стал отказываться Нарышкин.
– А коли женаты, так даже обязаны поехать туда. Первые поэты России слагают вирши в честь стройных ножек танцовщиц. Хоть с поэтами пообщаетесь…
Однако к окончанию представления они опоздали, не застав ни только поэтов, но и юных балерин.
