Рубанов обалдел от счастья, когда наконец увидел идущую к ним смену. В караульном помещении он брякнулся на лавку, вытянув ноги и закатив к потолку глаза. Через несколько минут появились Оболенский с Нарышкиным и тоже попадали на лавки, оперевшись спиной о стену.
– Ну и служба! – потряс головой князь, ослабляя поясную портупею палаша и расстегивая крючки воротника. Каску и перчатки он скинул сразу, как вошел в караулку. – Больше штаны мочить не стану! – громко произнес он, глядя на своих спекшихся друзей. – У меня чуть все не полопалось, когда лосины сохнуть стали, а хрен теперь – плоский, как палаш…
Сидевший на скамейке Максим кое-как удержался, чтобы не свалиться на пол от смеха.
– Не важно, главное, чтобы рубил хорошо… – гоготали конногвардейцы.
– Что здесь происходит?! – забежал раздосадованный Вебер. – Фухтелей захотели?[10] Тут вам не конюшня – ржете, как жеребцы. Господа гва-а-р-де-йцы?! – осклабился он. – Как первое дежурство? – язвительно улыбаясь, глядел на юнкеров.
– Прекрасно! – постарался бодро ответить Нарышкин, чтобы лишний раз не радовать немца.
– Правда? – усомнился поручик. – Ну ничего, скоро опять на пост! У новичков это называется «кирасирскими муками!» – сообщил он, куда-то убегая.
«Верное название», – подумал Максим, но, к его удивлению, следующие часы прошли легче.
Утром их сменил караул Кавалергардского полка. Рубанов сдал пост Денису Волынскому.
– Первый раз? – спросил он и на утвердительный кивок красавца пожелал ему держаться, на что тот, не зная службы, презрительно хмыкнул.
– Говорят, вы всё в казарме живете? – уставился он на Максима. – Делать, что ли, нечего?
Ничего не ответив и пожав плечами, Рубанов пошел следом за разводящим, услышав в спину:
– А нас в наказание за пьянку полкан в караульные упек!.. Слава Богу, не на «губу»…
«На "губе" полеживал бы либо уставы изучал, в носу ковыряясь, – проходя мимо сенатской гауптвахты в казарму, вспомнил Волынского Максим, – а теперь вынужден "кирасирские муки" испытывать…»
Невыспавшийся Вебер, для того чтобы согнать с себя сон или просто от злости, время от времени приказывал идти парадным шагом. Усталые кирасиры, чертыхаясь про себя, тянули носок, громко опуская подошву на брусчатку мостовой.
– Настроение себе повышает, – шепнул Нарышкин Рубанову и тут же услышал: «Разговорчики в строю!».
«Тонкий слух у наглеца…» – подумал Максим.
Неожиданно команду конногвардейцев накрыл ливень. Казалось, что жильцы верхних этажей льют на них воду из ведер.
– Уже снегу пора идти, а тут все дождь, – недовольно бурчал Шалфеев.
Промокший Вебер облаял купца, загородившего своим тарантасом дорогу конногвардейцам, напоследок обозвав его «русской свиньей».
«Боров немецкий! – возмутился Максим. – И чего их государь на службу приглашает? Они ведь не любят наш народ!..»
В эскадронном помещении жарища стояла, как в бане. Свободные от дежурства кирасиры не пожалели дров, чтобы обогреть промокших товарищей. Как и другие, Максим повесил на веревку рейтузы, колет и шинель. Его сапоги Шалфеев вместе со своими поставил поближе к пылающей печке.
Сидя в одном белье на нарах, Максим читал письмо от княгини Голицыной, недавно приехавшей из деревни.
– В гости зовет, – удовлетворил любопытство друзей, – может, вечером и схожу.
– Я сейчас высплюсь, – мечтал Оболенский, – а затем навещу либо «храброго гренадера», либо «рака на мойки», а может, сумею и того и другого.
– А я почитаю, – произнес Нарышкин, – твоя кузина презентовала мне замечательную книжонку о любви греческих пастуха и пастушки.
Денег на извозчика не было, поэтому Рубанов отправился пешком. «Заодно город погляжу, – рассуждал он, – идти-то всего-ничего». Путь его лежал мимо «рака на мойки». Около входа в трактир Максим нос к огромному носу столкнулся с Мойшей. Тот вздрогнул, узнав конногвардейца, и с опаской огляделся по сторонам. Мойша часто теперь вздрагивал и кричал по ночам, ежели снилось гвардейское гуляние.
– Один! И не к тебе, – успокоил нервного жида Максим, – правда, вскоре князь обещал наведаться, – вспомнил он и увидел, как бедный еврей схватился за сердце.
К дому Голицыных Рубанов подошел уже в полной темноте, неожиданно свалившейся на город. Темные окна не ждали гостей. Постучав в парадные двери и решив зайти с черного входа, Максим услышал шарканье ног. После долгих объяснений с глухим, хромым, старым и – ко всему прочему – простывшим лакеем, тот повел его в покои княгини, недовольно брюзжа и часто чихая.
Скучающая Катерина Голицына, увидев Максима, радостно охнула и дружески расцеловала его в обе щеки.
