Днем она была милой, доброй, седовласой. Трудно представить, что эта старая развалина в молодости была красавицей-певицей, со множеством поклонников, и когда-то могла вызывать любовь мужчин. Но дряхлые старики подходили к ней на улице и спрашивали, не она ли выступала на сцене театра «Тиволи» в Осло после войны. Подразумевая Первую мировую войну.
В спальне, в ящике ночного столика, бабушка хранила программку ревю 1923 года, в которой была помещена ее овальная фотография. Узнать было невозможно. Сияя, как звезда немого кино, она смотрела прямо на меня с желто-коричневой бумаги. Под фотографией было написано ее девичье имя: «Шарлотта Викборг». И когда я всматривался в глаза, я видел, что это все же она. Только в другое время.
Я очень мало знаю о дедушке. В нем было что-то испуганное и забитое. Он был тощим, как скелет. Слишком широкие брюки были подтянуты высоко на грудь. Изо рта пахло мятными лепешками и нюхательным табаком. Все перекрывал терпкий запах
Я не знаю, когда же мне удалось заснуть. Но день в полном разгаре, когда я с большими усилиями пробиваю пленку сна.
Глаза у него сейчас приветливые. Во взгляде мягкое понимание. Зрачки похожи на темный лесной цветок. Смотреть в его глаза все равно что погружаться в теплую воду и умирать медленной смертью утопленника. Как будто нет ничего важнее в этой жизни, чем нырять в эти глаза и доставлять удовольствие их обладателю.
Я спал. Теперь проснулся. Встретил взгляд. Небольшая моя часть еще блуждает среди безумных снов.
Майкл Мак-Маллин произносит:
— Ну вот, и опять мы тут вдвоем.
Он стоит у моей кровати, сложив руки на груди, и рассматривает меня, нежно, заботливо. Я пытаюсь проснуться, ожить, стать после сна самим собой.
— У вас с собой опять корзинка сюрпризов? — спрашиваю я.
— Ты крепкий орешек, Бьорн Белтэ!
Где-то внутри у меня что-то сжимается.
Он торжественно провозглашает:
— Я пришел, потому что хочу с тобой поговорить.
Уже вечер. Или ночь. В окне темно. Стекло настолько темное, будто черноту просто нарисовали на нем. Я до сих пор не знаю, куда я попал. В больницу института? Или какого-то города.
— О чем вы хотите поговорить? — спрашиваю я.
Мак-Маллин поворачивается и медленно идет к окну.
В окне отражается его лицо. На нем исчезли морщины, черты смягчились, он стал молодым.
— У тебя когда-нибудь была такая большая тайна, которую ты должен был бы унести с собой в могилу?
Я думаю о папе. О маме и профессоре. О Грете. Он все еще стоит, отвернувшись от меня, и разговаривает со своим отражением в стекле.
— Свою тайну я получил по наследству, — начинает он.
«Это, видимо, немалая ноша, — думаю я, — судя по тому, каким важным ты стал с годами».
— Мой отец и все его предки оберегали эту тайну, жертвуя своей жизнью. — Он поворачивается ко мне с обезоруживающим выражением на лице. — Извини, если это звучит мелодраматично. Но мне сейчас очень нелегко.
— Если вас это утешит, то для меня это тоже нелегко.
С улыбкой он тяжело опускается на стул рядом с кроватью.
— Ты сам что-то узнал? — спрашивает он.
— Не очень много.
— Я слышал, что ты разговаривал с Петером?
Я молчу.
— Все в порядке, — быстро шепчет он. — Он не сделал ничего плохого.
— Что в ларце?
Его губы сложились в узкую полоску. Глубоко в глазах появляется какое-то неопределенное выражение.
— Я по-прежнему считаю, что это Евангелие Q, — настаиваю я.
— Сомневаюсь. Я могу продолжить то, что Петер, несомненно, уже рассказал тебе. Когда иоанниты разделились в тысяча сто девяносто втором году, это было связано с одной реликвией, которую в будущем стали называть Ларцом Святых Тайн. Сами они назвали ее
— Потому что там было что-то ценное?
— Самое смешное, что почти никто не знал, что в ларце. Знали только, что это совершенно фантастическая вещь. Святыня. Многие гадали. Кое-кто считал, что там священный договор. Что, кстати сказать, чистая фикция. Средневековый миф.
— Так в монастыре Вэрне мы нашли Ларец Святых Тайн?
