Так могло продолжаться бог весть сколько, да случилось, что от научных сотрудников потребовали самостоятельную работу. Уцепившейся за свою должность Чалышевой не оставалось ничего другого, как заняться диссертацией.
И Ксения Федотовна Чалышева заметалась. На какой из предложенных институтом теме остановиться? По существу, ее не увлекала ни одна. Но дерзнуть было нужно, и она придумала довольно незамысловатый, пожалуй, даже ученический способ выбора. На отдельных полосках бумаги написала названия тем, скрутила полоски, перемешала и наугад вытащила. «Исследование морозостойкости шин в условиях Крайнего Севера».
Тема не понравилась. Взявшись за нее, предстояло на время покинуть Москву, а пойти на такую жертву она способна не была.
Отбросила бумажку, вытащила другую. Тема с конструкторским уклоном, тоже не то — конструирование ей вовсе не по плечу. И Ксюша заартачилась, решив для себя: «Будь что будет, а над диссертацией работать не стану».
Так и не изменила бы она своего решения, да вмешались силы извне. Ее вызвал к себе профессор, с детства знавший ее отца.
— Ксения Федотовна, поговорим по душам, — доверительно заговорил он. — Вам не обидно? Сколько черновых материалов готовили вы разным лицам для диссертаций, а сами до сих пор не имеете ученой степени.
— Нет, не обидно.
— А завидно? Хоть немного.
Это был удар в больное место.
— Завидно, — без заминки ответила Чалышева, хотя сама об этом никогда не задумывалась — очень уж расположил ее профессор к чистосердечному признанию. Мало людей принимало участие в ее делах, и к тем, кто хоть в чем-либо помог ей, она испытывала что-то похожее на нежность.
— Ваша откровенность заслуживает похвалы, — одобрительно молвил профессор. — А теперь объясните, как это у вас сочетается: не обидно и — завидно?
У профессора круглая, как шар, почти лишенная волос голова, миролюбивое лицо. Глаза небольшие, глубоко запавшие, но лучистые-лучистые. Не от молодости духа — от доброты. И даже нос добрый — небольшой такой, приплюснутый.
Чалышева молчала — не привыкла открывать тайников своей души. Она знала истинную цену себе. Знала также, что работа, которую выполняла, была ей по плечу, а другая… Вот откуда родилась зависть без обиды. Обида порождается несправедливостью, зависть — превосходством других над тобой.
— Ладно, не буду требовать откровенности, если это вам неприятно, — пошел на уступки профессор, выводя Чалышеву из тягостной нерешительности. — Но позвольте сказать, что я о вас думаю. Далеко не все способны к научной работе, но одних спасает упорство — не отступлю от задуманного — и баста, — других… простите, нахальство. У вас нет ни того, ни другого. Между тем знаете, чем вы награждены с избытком? Честностью. И за это я вас ценю. Работу, которую другой выполнит за неделю, не особенно заботясь о качестве, вы делаете месяц, но делаете безупречно, на совесть. Вот такая у вас репутация. Ей-богу, это не так уж мало.
Впервые посторонний человек говорил с Ксенией Федотовной Чалышевой сочувственно, да и вообще это был единственный человек, который по-настоящему старался помочь ей.
По выражению ее глаз, обычно отрешенно-спокойных, а сейчас словно подернутых туманной пленкой, профессор понял, что Ксения растрогана, и сам растрогался. Такова уж закономерность: мы с нежностью, а то и с любовью относимся к тем, кому делаем добро.
— Вам надо браться за диссертацию, Ксения. — Голос профессора уже зазвучал требовательно, а слабо намеченные брови нахмурились. — Все мы не вечны, вот и мне на седьмой десяток потянуло. Кто позаботится о вас? Скажите, вы не интересовались проблемой старения резины? Чрезвычайно заманчивое дело.
Нет, не интересовалась Чалышева этой проблемой, как не интересовалась никакой другой, хотя много знала, много читала из того, что полагалось знать и читать. Даже на всех защитах диссертаций присутствовала. Ее удивляли свежие, взлетные суждения, неожиданные выводы, смелые решения диссертантов, а бывало, скудоумие и наукообразная банальность мышления. Однако ни то, ни другое не пробуждало в ней желания заявить о себе. Одним не могла уподобиться, другим — не хотела.
— Не интересовалась, — одеревенело призналась Чалышева.
— А теперь заинтересуетесь.
— Но этой темы в плане нет…
— А-а, деточка, — профессор лукаво прищурился. — Планы составляются и изменяются. Я эту тему, представьте себе, для вас приберег. Внес бы в план — за нее тотчас ухватились бы. А так получится будто вы самостоятельно ее облюбовали.
— Семен Мефодьевич… — только и смогла вымолвить Чалышева, взволнованная таким бескорыстным проявлением человеческого участия. Испытав щемящее чувство благодарности, прижала руку к сердцу — жест, на который до сих пор способна не была.
Профессор отпер огромный сейф, взял из него пакет, аккуратно перевязанный шпагатом.
— Здесь бесценные для вас материалы, — переходя на шепот, сказал он. — Исследование антистарителей, произведенное одним институтом. Несите домой и — ни одна живая душа знать не должна. Черпайте из этого манускрипта все, что потребуется, пригоршнями.