Брянцев топтался на «Углу встреч», у самого начала «Аллеи дум», стараясь ослабить внутреннее напряжение, превозмогая растерянность, твердя какие-то слова, которые, как ему казалось, способны были успокоить, мысленно обращался к себе на «вы», величал «Алексеем Алексеевичем», даже назвал чокнутым — слово, которым корил себя еще в ту пору, когда томился на этом углу в ожидании появления Лели, не зная куда себя деть. Кое-как ему удалось, как он говорил, «приземлиться». Но ненадолго. Услышав стук каблучков по тротуару и увидев легкую, стремительную фигуру Лели, понял, что приземлился непрочно…
Леля улыбнулась ему совсем как тогда, в те годы, с ходу поцеловала в щеку и, взяв под руку, притянула к себе. Пошли по аллее, непринужденно болтая, стараясь скрыть друг от друга волнение, уравновеситься.
Было уже поздно, для этого города поздно. Шум на улицах стих, только из городского сада доносились звуки оркестра. А когда затихли и они, стало слышно, как в лугах, окружавших город, гомонили лягушки, да где-то совсем неподалеку пробовал голос кузнечик. Бездонная чернота неба, влажная мягкость южного вечера, музыка, лягушечий концерт, знакомое шуршание гравия под ногами, касание рук — все это стерло у обоих ощущение реальности, неотвратимо погрузило в прошлое.
— Неужели минуло девятнадцать лет? Целая жизнь… — раздумчиво произнесла Леля, как бы обращаясь к самой себе. — Даже страшно становится, если вдуматься серьезно. Кстати, ничто так не подчеркивает, сколько тебе лет, как встреча со старыми друзьями. Недавно увидела Музу Слободчикову. Смотрела на нее и сокрушалась: огонь-девчонка была, а стала степенной, солидной, погасшей. Подумала: неужели и я так выгляжу?
— Нет, нет, ты тем и удивительна, что в тебе не потухла искорка, — поторопился успокоить Алексей Алексеевич. — Я говорю это не ради того, чтоб сказать приятное. Это действительно так. — Резко повернулся. — Ну, здравствуй, Ленок!
Это была их старая манера вот так, ни с того ни с сего среди разговора напомнить друг другу, что они вместе. Не в мечте, не в воображении, не во сне, а наяву.
— Здравствуй! — охотно подхватила Леля навсегда врезавшуюся в память игру.
— В тебе все еще горит живая искорка молодости.
Леля улыбнулась той особой улыбкой, застенчивой и в то же время открытой, которая очень нравилась Алексею Алексеевичу.
— Может быть, если ты увидел.
— Это ребячество… Мне оно дорого.
— Мне тоже. Как ты узнал, что я здесь?
— Я ничего не знал. Пошел, потому что… сердце вело. Ты веришь в судьбу?
— Теперь поверила…
— Вот тут стояла наша скамья…
— Да, стояла… Еще три года назад стояла. Я приходила сюда на воображаемое свидание с тобой, садилась и предавалась легкой грусти.
Алексею Алексеевичу стало бесконечно тягостно и больно.
— Вот так и бывает в жизни, Ленок…
Леля улыбнулась каким-то своим мыслям.
— Ты что? — насторожился Алексей Алексеевич.
— Вспомнила, что как-то в записке ты написал «Линок». Мама нашла ее после того, как мы… как ты уехал, и потом с год изводила меня. А правда, то было особое время? Безмятежное, радужное. Лека, ты слышишь меня?
«Лека». Только Леля называла его так. Друзья звали Лешей, Лешкой, Лешим, а Лекой — одна она.
— Слышу, конечно, слышу… — машинально отозвался Алексей Алексеевич, думая о том, что вот идут они сейчас по этой когда-то хоженой-перехоженой аллее, и ему кажется, что никогда не расставался с Лелей, что не было того отрезка жизни, который прошел без нее. Прошлое вползло в настоящее, настоящее отступило в прошлое.
Многое хотелось им рассказать друг другу, еще больше — расспросить друг друга. Но никто на это не решался. Возможно, из деликатности, а возможно, подсознательно уходили от исповедальности, чтобы не нарушить лирического настроя дарованного им вечера.
Часы на соборе пробили десять. Тот же чистый, прозрачный звук колокола, только ритм боя ускорился, будто время стало бежать стремительнее.
— Мне пора… — чуть помявшись, обронила Леля.
Алексей Алексеевич сожалеюще закивал.
— И это все время, что ты мне отвела?
— Видишь, ты и забыл, — шаловливо отозвалась Леля. — В десять, по этому бою, мы начинали прощаться…
— Так когда это было? Ну еще пять минут… — попросил Алексей Алексеевич с мольбой в голосе — он и впрямь поверил, что Леля намерена вернуться домой. Вздохнул. — Как встречи радостны, как тягостны разлуки…
— Откуда? Я не знаю этих строк, — живо откликнулась Леля, не желая нагнетать драматизм обстановки.
— Я тоже не знал до сей минуты. Помнишь нашу школьную игру? Кто-то бросал одну-две стихотворных строчки, а другой должен был закончить.
— Так вот заканчиваю: но в счастье благостном мы забываем муки…
Алексей Алексеевич с нежностью коснулся плеча Лели.
— Когда-то ты писала великолепные, на мой взгляд, стихи, и я был уверен, что ты станешь поэтессой.
— К счастью, этого не произошло.
— Почему к счастью?
— Закомплексована была. Ну… в понимании назначения поэзии. Эстетские стихи — это преходящее, а других я писать не умела. Хорошо, что вовремя поняла, в чем моя беда, и навсегда распрощалась с соблазнительной перспективой.
— Но это же здорово!