— Алеша, я уже забыла, а ты…
— А разве это плохо?
Леля звонко расхохоталась.
— Галиматья! Паточная, одновкусная. Тогда я пописывала, потому что мало смыслила в поэзии и потому что была лирически настроена. — Растроганно заглянула Алексею Алексеевичу в глаза и тут же отвела взгляд, боясь, что он увидит больше, чем ей хотелось. — Я тебя ни о чем не спрашиваю, Алеша. Где ты, как ты, ну и все прочее. Давай и ты так. Поживем немного в нашем мирке. В том, давнишнем… Ты завтра свободен?
— Как птица.
— Я завожу тебя по «нашим» местам. И проведем «наш» день. С утра до вечера. Согласен?
— Еще бы…
Подошли к заветному тополю. Алексей Алексеевич хотел было показать запечатленные на коре имена, но из-за темноты отложил до завтра. Невольно прислонился к дереву, вспомнив, как трудно было устоять на ногах, когда они до головокружения целовались здесь.
Леля разгадала его намерение и не приблизилась, когда он распахнул объятия. Махнула рукой на прощание и быстро засеменила прочь. В отдалении остановилась, по-девчоночьи звонко крикнула:
— В девять утра, Алеша! Там же!
У натур романтичных утро отличается от вечера тем, что безжалостно разгоняет поэтическую дымку и восстанавливает трезвую ясность мысли. Такие люди часто корят себя утром и за излишнюю откровенность, которую разрешили себе вечером, и за эмоциональный взрыв, и за потерю контроля над собой, допущенные в состоянии приподнятости, столь характерном для вечерних часов.
Эту особенность Алексей Алексеевич знал за собой, была она в годы юности и у Лели. Утром они становились чуть иными, более сдержанными, более прозаичными, чем накануне.
Проснувшись в номере гостиницы рано и сразу, как, собственно, и подобает человеку, привыкшему к распорядку заводской жизни, Алексей Алексеевич даже поежился, вспомнив вчерашний всплеск чувств. Он не представлял себе, как они встретятся сегодня. По сути, их связывала непрочная ниточка короткой, почти детской любви, а разделяла пропасть долгих лет разлуки.
Поднималось тихое, прозрачное утро. За окном на безоблачном небе бушевало солнце, заливая город беспощадным светом. День обещал быть знойным.
Тщательно побрившись, Алексей Алексеевич открыл чемодан, извлек из него спортивную клетчатую рубашку, прихваченную для охоты, с удовольствием надел ее. Кто знает, где они будут бродить, лучше чувствовать себя свободно. Повертев в руках кепку, в которой ходил на завод, — стоит или не стоит прихватить с собой? — все же бросил на голову. «Вот бы Полине Викентьевне показаться в этом затрапезном виде», — подумал озорно, разглядывая себя в зеркале. Рубашка ладно сидела на литых плечах, и даже простые брюки не выглядели безобразно. «Для загородной прогулки сойдет», — махнул он рукой, почему-то решив, что Леля потащит его за город.
Но она разработала другую программу дня.
— Прежде всего — в школу, — произнесла повелительно, появившись на «Углу встреч». — А рубашка идет тебе, хотя и простит. В костюме, к тому же таком великолепном, у тебя был неотразимо торжественный вид.
Утро подействовало отрезвляюще и на Лелю. Она избегала прямого взгляда и даже под руку спутника не взяла. Деловито шагала рядом в простеньком ситцевом платье с кокетливым воротничком, в туфлях без каблуков, какие надевала в тех случаях, когда предстояло много ходить.
— Проглотил что-нибудь?
— Ага, — неубедительно соврал Алексей Алексеевич.
— Не обманывай. Ну, не беда, перехватим на ходу.
Внешний вид здания школы никаких эмоций у Алексея Алексеевича не вызвал, может, потому, что фасад его скрывали разросшиеся деревья.
— Мне очень хотелось побродить по школе, но одной… Смелости не хватило… — призналась Леля. — Почему-то решила — не выдержу, разревусь. Это очень тяжело — возвращаться в юность, в невозвратное… Тем более, когда жизнь пошла под уклон…
Вошли в подъезд. Леля объяснила сторожихе, что когда-то они учились в этой школе и хотят побывать в своем классе. Сторожиха милостиво разрешила пройти.
Поднялись на второй этаж, перед актовым залом свернули в коридор направо. На первой же двери по-прежнему висела табличка «10 „А“», только не картонная, а металлическая.