До цеха вулканизации дойти не пришлось. Ровно в девять Брянцев перешагнул порог кабинета и через несколько минут уже разговаривал с собравшимися у него людьми. Здесь были Бушуев, старший диспетчер Уваров, Целин и секретарь парткома Пилипченко, молодой, совсем недавно избранный на этот пост.
Брянцев вспомнил о квартире, отданной вне очереди плохо зарекомендовавшему себя человеку, но подавил в себе искушение немедленно выяснить обстоятельства сего деяния, поскольку от него ждали сообщения о событиях в Москве.
В дверях появился Карыгин. Опираясь на вычурную инкрустированную палку, он важно прошествовал по кабинету, важно поздоровался и не без усилия сел в кресло. У него тщательно выбритое лицо, крутой нос, тяжеловатый квадратный подбородок и большие, чуть навыкате глаза. Тяжелые глаза, проницательные, ощупывающие.
Брянцев рассказал обо всем, что произошло в комитете и в НИИРИКе, ничего не утаив и ничего не прибавив от себя, как привык рассказывать своим непосредственным помощникам.
— Вы бы объяснили им, Алексей Алексеевич, — вклинился в разговор Бушуев, — что течение реки повернуть вспять невозможно. Наши шинники предпочитают работать с ИРИСом еще и потому, что резина у нас не подгорает на промежуточных операциях. Это очень существенный фактор.
— Бывают осечки. Вот о подгорании забыл, — покаялся Брянцев.
И вдруг о московских событиях заговорили все разом. Заговорили взволнованно, хаотично. Только Карыгин многозначительно молчал, будто — так во всяком случае казалось по его виду — оставлял за собой право последнего, решающего слова.
Однако выговориться вдоволь не пришлось. Посыпались звонки из городских организаций, все в один голос просили директора приехать, доложить о положении дел.
— Приеду, дайте малость оглядеться, — неизменно отвечал Брянцев, всякий раз ловя на себе осуждающий исподлобья взгляд Карыгина. Он словно говорил, этот взгляд: «Звонят из высшей инстанции, работа, не работа — нужно поехать, отчитаться».
Ровно в десять разошлись по кабинетам — началась ежедневная оперативка по селектору. Сегодня ее вел Бушуев.
Когда Брянцев работал главным инженером, все оперативки он проводил сам. Теперь они с Бушуевым чередовались, но без внимания Брянцев его не оставлял. Стаж работы главного на заводе был невелик, и не все с ним считались, не все доверяли как специалисту. А Савелий Никифорович Гапочка — тот вообще игнорировал Бушуева, поскольку долгое время лелеял мечту стать главным и не видел кандидатуры более подходящей. Но Брянцев настоял на своем: главным будет Бушуев и никто другой. Были у этого человека качества, которые подкупали директора: честность, даже в ущерб себе, — не мешало бы, допустим, соврать, а он выкладывает всю правду, спокойнее переложить вину на другого, а он берет ее на себя, — объективность — личное отношение к тому или иному работнику не влияло на отношения производственные. Он был настойчив, но не упрям. Когда понимал, что допустил ошибку, давал задний ход, менял свое решение. И жадно тянулся к новому. Не ко всякому новому, не во имя моды. Только к тому новому, в котором видел перспективу.
Обычно мы с уважением относимся к людям, похожим на нас самих. Брянцев тоже уважал Бушуева за те качества, которые были в нем самом, и узрел в Бушуеве то, чего не узрели другие, — потенциальные возможности роста. Главный инженер ни разу не дал Брянцеву повода пожалеть о своем выборе, ни разу не подвел его. И вот первый «сюрприз». Как же получилось, что Бушуев попался на удочку и предоставил квартиру Приданцеву?
Разбирая почту, Алексей Алексеевич слушал по динамику, как Гапочка препирался с Бушуевым. Савелий Никифорович далеко не всегда безупречно выполнял свои обязанности, но великолепно выкручивался из самого сложного положения, ловко защищал себя и так же ловко сваливал вину на других. И на этот раз он в своей роли. Ночью простоял резиносмеситель, еле-еле вытянули план, но Гапочка этот вопрос старательно обходит. Весь свой пыл он сосредоточил на тех, кто подает пар, воду, вагоны.
И Брянцев не выдерживает.
— Савелий Никифорович, — говорит он в микрофон, — переверните пластинку. Эта сторона у нее заиграна до хрипоты. Объясните, не виляя, почему у Салахетдинова простоял резиносмеситель.
Грозный директорский бас подействовал на Гапочку отрезвляюще. Брянцеву врать было опасно. Все равно дознается и такую выволочку даст… Пришлось сознаться в том, что было:
— Электрик сплоховал, мотор перегрелся.
— Вот с этого и надо было начинать! — рявкнул Брянцев.
Вернулся к чтению почты. Много пишут. Многие пишут. И из всей груды писем явствует одно: не хватает шин. В ряде автохозяйств часть машин стоит на приколе, значит, многие грузы не доставлены, тысячи тонн удобрений не вывезены. А вот еще вопль: «Умоляю внеочередном выполнении наряда. Горим синим пламенем. Целиноград. Директор совхоза Чигин».