Опираясь на палку, Карыгин с видом победителя, покидающего поле сражения, зашагал к двери. Вслед за ним устремился Бушуев.
Как только дверь в кабинете закрылась, Таисия Устиновна запричитала, с трудом сдерживая себя, чтоб не разрыдаться.
— Порядочные мужья прежде всего домой заезжают, хотя бы ради приличия. А ты… От чужих людей узнаю, что приехал… И вместо того чтобы… — Конец фразы не последовал. — Вытащил меня сюда, как на судебное разбирательство! Еще народных заседателей пригласил бы!..
Не ведала Таисия Устиновна, какой болезненный удар нанесла мужу. Конечно же, он должен был заехать домой. Должен был, но не смог пересилить себя, освободиться от того состояния души, который увез, расставшись с Лелей.
— Восстановление Приданцева на работе тоже ты провернула?
Это подозрение шевельнулось у Брянцева раньше, но он не хотел допытываться при Бушуеве.
Таисия Устиновна предпочла отмолчаться.
— Слушай, Тася, на каком основании ты суешь нос в мои служебные дела? — Брянцев нервно зашагал по кабинету. — Неужели тебе не понятно, что подводишь меня? И что тобой движет? Бабье сострадание? Или тщеславие? Продемонстрировать прилипшим к тебе кумушкам, что ты влияешь на мужа и добиваешься своего? — А в мозгу вспыхнуло: «Вот и появился внешне достойный повод расстаться. Достойный? — сразу же обуздал себя. — Внешне — да, а по сути — гадкий. Не надо так».
В приемной кто-то шумел. Брянцев прислушался — не Заварыкин ли? Встречаться с ним никак не хотелось. Что говорить ему? Опять пообещать квартиру? Через три месяца будет готов новый дом, в хорошем месте, на набережной, но Заварыкин никаким посулам больше не поверит. Уйдет с завода, унесет с собой неверие в справедливость и обиду, которая долго не забудется. Нет, к счастью, голос не заварыкинский.
Брянцев позвонил секретарю.
— Шофера ко мне.
Появившемуся Василию Афанасьевичу наказал отвезти Таисию Устиновну в поселок «Самстрой» к Заварыкину, куда ездили весной. Забыл, каком дом? Там каждый подскажет.
— Это зачем? — запротестовала Таисия Устиновна.
— Посмотришь, в каких условиях живут люди, у которых по твоей милости отобрали квартиру, может, совесть проснется.
— Там грязь непролазная, — урезонивающе проговорил обычно безропотный шофер, бросив на директора укоризненный взгляд в надежде образумить его. — Машина забуксует.
— Довезете до спуска, а дальше — что делать? — пройдется ножками. Там, кстати, рукой подать.
— Но Таисия Устиновна в туфлях, — снова возразил шофер.
— Это не страшно.
Когда за Василием Афанасьевичем захлопнулась дверь, Брянцев примирительно похлопал жену по плечу.
— Ну что приуныла? Ничего, мы эту ошибку исправим. Езжай!
Трудная должность директора требует не только способности не терять самообладания в сложных обстоятельствах, но и умения мгновенно переключаться с одного вопроса на другой. Появился посетитель — изволь быть вежливым и предупредительным, даже если ты до предела раздражен. Искусство это дается не сразу, особенно людям с горячим темпераментом. Приобретается оно длительной тренировкой.
Вулканизаторщика Каёлу Брянцев принял так, будто с нетерпением ждал его.
Старый вулканизационный цех самый неоснащенный на заводе. Механизации он поддавался с трудом, к тому же здесь постоянно была высокая температура, отчего даже зимой рабочие ходили полураздетые. Не удивительно, что большинство предложений, которые они вносили, касалось условий труда. Должно быть, и этот пришел с тем же.
Каёла навис над столом директора, как утес. Лицо у него — и нос, и лоб, и даже подбородок — как у много битого боксера — в шрамах и колдобинах, а глаза с мудрой лукавинкой. Он — один из самых активных исследователей и, собираясь на пенсию, старается выдать все, что накопилось за годы работы.
В приемной Брянцева к моменту его появления сидело человек восемь сотрудников заводоуправления. Каёла понимал, что директор не может уделить ему достаточно времени для разговора, и приступил к делу без всякой преамбулы.
— Положение вот какое, Лексей Лексеич. — Расстелив на столе замусоленный чертеж автоклава, рабочий ткнул пальцем в один из узлов. — Сюда десять пресс-форм заходит с покрышками и еще двести миллиметров свободного места остается. А вся форма — четыреста по толщине. Значица, надо еще двести выкроить, чтоб одиннадцатую запихнуть. Лишняя пресс-форма — это, считай, производительность каждой камеры на десять процентов поднимется. Понимашь? Разве не стоит овчинка выделки?
Много повидал Каёла на своем веку директоров, называл всех их на «ты», но по разным причинам: одних — оттого что не уважал и за несоответствие своему посту считал «временщиками», других — по причине личной неприязни, а вот Брянцева — от испытываемой к нему нежности, как к своему, доморощенному руководителю.
— Понимашь! — намекая на фамильярность, передразнил его Брянцев, но, поглощенный своими мыслями, Каёла пропустил подначку мимо ушей.