Необыкновенно красивой показалась Брянцеву Ялта. Он был здесь лет десять назад. Был один, скучал, и это окрашивало все впечатления в серые тона. Скучным, к несчастью, оказался и сосед по комнате, всегда нывший и брюзжавший, и соседки по столу, — они портили настроение бесконечными разговорами о болезнях, процедурах, режиме и методах лечения.
И вот Ялта словно повернулась к нему другой стороной, как повернулся в свое время Новочеркасск. Значит, восприятие зависит не только от того, что ты воспринимаешь, но и с кем. Рядом была Еленка, и, хотя она ничем не выражала своего восторга, он чувствовал, что ей здесь очень нравится, и смотрел на город ее глазами. Помогали и ее руки. Нет-нет и дрогнут пальцы, легко дрогнут, едва заметно, но он улавливал каждое их движение. Налетела волна на гранит набережной, взмыла вверх, рассыпалась на мельчайшие брызги, каждая из которых засверкала в лучах солнца, — и пальцы откликнулись; раскинулся перед ними розарий, поражающий глаз бесконечностью цветов и оттенков, — откликнулись снова. Сам, может быть, прошел бы мимо всего этого великолепия, а сейчас смотрит и не насмотрится…
Постепенно им овладело то состояние, которое всегда возникало при встрече с Еленой: ничего и никого не нужно, кроме нее. Вот так бы идти и идти по набережной, рука в руке, смотреть на море и растворяться в потоке солнечных лучей.
— И все-таки нет счастья без досуга, — подвела итог каким-то своим думам Елена.
— Для меня нет счастья без поисков, без борьбы и… без моей любимой.
— Нарочно поставил на последнее место?
— Не на последнее. Рядом. А по-твоему, что такое счастье?
— Ты. Но не на день, не на ночь, а навсегда. Я с ужасом думаю о той минуте, когда этот мираж кончится. И это многое отравляет. Но не будем, Алеша, портить день… Посмотри, посмотри, какая волна!
Волна была на самом деле необыкновенная. Ударившись о гранит набережной, она взмыла вверх, но не рассыпалась на брызги, не упала, а помчалась во весь исполинский рост вдоль набережной, постепенно оседая.
В саду при «Ореанде» выпили массандровского портвейна, поели чебуреков и опять пошли бродить по Ялте. Елена иногда заходила в магазины, что-то высматривала, и тогда он терпеливо ждал ее на улице.
Из книжного магазина она вышла сияющая — забрала прекрасно иллюстрированный последний экземпляр «Дамы с собачкой».
— Ты знаешь, Лека, как моя мама перестаралась? Чтобы развить у меня вкус к литературе, она с самых ранних лет пичкала меня классиками. Всего Гоголя, всего Пушкина, всего Тургенева. Для ребенка это почти то же, что кормить его одним блюдом каждый день и по нескольку раз на день. Позже я к ним не возвращалась — была уверена, что перечитывать их незачем. У меня создалось мнимое знание классиков. Это все равно что в тумане мнимая видимость. Дорога будто и видна, а нет-нет и вырастет перед тобой что-нибудь неожиданное. А возьму сейчас уже читанную книгу, — и открываю заново. Вообще я читатель посредственный, но не люблю посредственных книг. Вот Флобер…
— Флобера предпочитают эстеты.
— Это не так уж плохо. У эстетов неограниченные возможности наслаждаться. Кстати, ты знаешь, что незадолго до смерти академик Павлов начал разрабатывать учение об эстетотерапии?
— Не слышал.
— Он утверждал, что многие нервные расстройства могут быть излечены, если человек… если человека, ну как бы тебе сказать… заставить испытывать эстетическую радость в повышенных дозах. Вот и для меня пребывание в таком красивом городе — эстетотерапия. Здесь все красиво: и море, и набережная, и парк, и горы. Это как-то умиротворяет.
— Пожалуй, ты права, — согласился Алексей Алексеевич. — Только сегодня море не успокаивает, а будоражит.
Море вело себя и впрямь странно. На берегу тихо, даже самые верхние ветви гигантских эвкалиптов недвижимы. Застыли и облака, залегшие отдохнуть на полукружье горного хребта, прикрывающего город. А волны беспокойно бились о гранит, словно пытались разбудить задремавшую под знойными лучами землю.
Уселись в тени эвкалипта. Кромки берега отсюда видно не было, море далеко отодвинулось и казалось спокойным.
— Здравствуй, Ленок! — сказал Брянцев, заглядывая Елене в глаза.
— Здравствуй, — вяло отозвалась Елена и примостила голову на его плече. — Ты хотел бы здесь жить?
— А чем бы я здесь занимался?
— Мало ли чем? Разрабатывал бы проблему получения золота из морской воды. Или ведал складом шин в автохозяйстве.
— А что, это дело. — Алексей Алексеевич рассмеялся.
Засмеялась и Елена.
— Знаешь, Алеша, почему мне еще так хорошо с тобой? С тобой я не чувствую своего возраста. Появляешься ты — и я автоматически включаюсь в те семнадцать.
— А я возраста вообще не чувствую. Когда мне было семнадцать, я на сорокалетних смотрел, как на стариков. А сейчас самому сорок, а кажется, что ничего не изменилось, и, главное, — Брянцев понизил голос до шепота, потому что на скамью рядом кто-то сел, — не чувствую, что поумнел.
— Так тебе что все-таки кажется? Что ты тогда был такой умный, как сейчас, или теперь такой глупый, как тогда? — самым невинным тоном спросила Елена.
