Как-то раз Е. Шварц увидел на столе мой альбом. Долго его разглядывал, читал, улыбался. Потом достал свое перо и сказал:
– Не мешайте мне, – сел за стол и стал работать. А когда закончил, прочитал нам всем вслух:
«Бедный зритель»
(трагедия)
Жена. Почему так поздно?
Муж
Муж. Нет, ты не поняла меня. Я был на концерте Рины Зеленой, которая была так хороша!
Жена. Прости мне мою грубую ошибку!
Муж. То-то!
На одной страничке альбома несколько строчек французской песенки. Их написал Морис Торез. Мы были в гостях у Толстых. После обеда я рассказывала ему и его жене (по просьбе Алексея Николаевича) о детях: маленькие стихи, французские и михалковские. А после этого Морис Торез пел. Такой большой, с простым, грубым лицом, он пел так нежно, музыкально песенки для крошек-малюток. Очаровательная мелодия с припевом вроде «ладушки-ладушки, ай-люли-лю-ли». Жена его подпевала. Потом М. МТорез записал эту песенку в мою книжечку.
Когда я отдала свой альбом Василию Ивановичу Качалову (это было на концерте), я полагала, что он просто даст мне свой автограф, но он положил альбомчик в карман. Спустя какое-то время я получила его обратно и была смущена тем, что мой дорогой Василий Иванович потратил на меня столько времени, вписывая на крошечные странички такое длинное стихотворение:
Прелестен твой альбомчик, Рина!
Как ты сама, он мал, но мил.
Букет имен! Ты посмотри на
Любой листок. Будь стар и хил,
Как академик Комаров,
Иль вечно юн, как Михалков, —
Все пишут здесь, что ты прелестна.
Не возгордись! Все это лестно,
Но сохраняй серьезность, – вот то,
Чем ты пленила Шмидта Отто.
И академик, и герой,
И мореплаватель, и летчик,
И музыкант, и переводчик —
Поклонников твоих здесь рой…
Какая смесь одежд и лиц,
Племен, наречий, состояний!
Из хат, из келий, из темниц
Сошлися все здесь для признанья:
Пора стать Риночке Зеленой
Народной, а не заслужённой!
Но совесть моя довольно быстро успокоилась, потому что я знала, как Василий Иванович был невероятно добр и внимателен ко всем. Как-то раз, например, он, подъезжая к своей даче на машине, встретил старого дачного сторожа. Василий Иванович распахнул дверцу машины и, посадив старика вместе с его метлой и лопатой, въехал в ворота.
Много на свете было разных альбомов – и более прекрасных, и более красивых. Но что для меня бесценно в моей книжке? Каждый, кто написал в ней несколько слов, предстает передо мной сразу. Весь его облик, вся обстановка, время, характер самого человека – все оживает в воспоминании, все предстает в моей памяти мгновенно и ярко.
Здесь добрые слова, стихи, рисунки, зарисовки. И как меня всегда волновало и трогало, что на этих крохотных страничках люди придумывали, находили возможность что-либо написать. Ведь так трудно что-то придумать, тратить время на это.
Когда мы в 1943 году были на Черноморском флоте (я об этом писала), мы бывали и на береговых батареях, и на боевых кораблях. Капитан одного корабля, М., взял у меня альбом и в своей капитанской каюте, на своем капитанском столе написал в него такой мадригал:
На борту корабля-исполина
Появилась Зеленая Рина,
И средь пушек, брони и металла
Что-то детское защебетала.
То ли мама ко мне вернулась,
То ли детство в груди проснулось?
Ни черта не поймешь, и, признаться,
Без бутылки не разобраться.
Старшина, кочегар-верзила,
Хмуро буркнул: «Вот это счудила!
Вот чертовка! И до чего же
На дочурку мою похоже!»
Эта фраза, без соли, без перца, —
От нутра матросского сердца.
Бронь зеленым снарядом разрушив,
Рина вкралась в матросскую душу.
Потом наше начальство решило отправить нас на отдых.
