Джульетта ни к кому не прикасалась двести шестьдесят четыре дня. То, что она сделала недавно, было случайностью, но Восстановление заперло ее за убийство. Никто не знает, почему прикосновение Джульетты приводит к летальному исходу. Пока она не навредила кое-кому, никому и не было до этого дела. Мир слишком занят, рушась на части, чтобы обратить внимание на семнадцатилетнюю девочку. Болезни уничтожают население, продукты питания трудно найти, птицы больше не летают и облака уже не того цвета. Восстановление заявило, что их решение было единственным способом исправить положение, так что они заперли Джульетту в клетке. Сейчас так много людей мертвы, что выжившие шепчутся о войне и Хранители изменили свое мнение. Может быть, Джульетта является чем-то большим, чем измученная душа, помещенная в отравленное тело. Может быть, она является именно тем, кто нужен им прямо сейчас. Джульетте предстоит сделать выбор: быть орудием или быть воином.
В осеннем лесу расходились пути,
Я тем, что нехоженей, выбрал идти,
И это решило все остальное.
Роберт Фрост «Невыбранная дорога»
Для моих родителей и мужа, потому что, когда я сказала, что хочу прикоснуться к Луне, вы взяли меня за руку, были рядом со мной, и научили меня летать.
Я нахожусь взаперти двести шестьдесят четыре дня.
У меня нет ничего, кроме записной книжки, сломанной ручки и чисел в моей голове, чтобы составить мне компанию. Одно окно. Четыре стены. Сто сорок четыре квадратных метра пространства. Двадцать шесть букв алфавита, не произнесенных мной за двести шестьдесят четыре дня изоляции.
Шесть тысяч триста тридцать шесть часов прошло с тех пор, как я дотрагивалась до другого человека.
— У тебя будет сокамерник сосед, — сказали они.
— Мы надеемся, что вы сгниете и обратитесь в прах. За хорошее поведение, — сказали они мне.
— Еще один сумасшедший вроде тебя. Больше никакого одиночества, — сказали они.
Они — это приспешники Восстановления. Инициатива, которая должна была помочь нашему умирающему обществу. Эти люди выкрали меня из родительского дома и закрыли в сумасшедшем доме за то, что мне неподконтрольно. Никого не волнует, что я не знала, на что способна. Не знала, что делала.
Я понятия не имею, где нахожусь.
Единственное, что мне известно, — это то, что меня перевозили в белом грузовике, который добирался сюда шесть часов и тридцать семь минут. Я знаю, что была прикована наручниками к своему сидению. Я знаю, что была привязана к своему стулу. Я знаю, что не попрощалась с родителями. Я знаю, что не плакала, когда меня забирали.
Я знаю, что небо падает постоянно.
Солнце падает в океан, и брызги окрашивают мир за моим окном в коричневый, красный, желтый и оранжевый цвета. Миллионы листьев на сотне веток окунаются в ветер, трепещут от лживого обещания полета. Порыв ветра ловит ссохшиеся крылья, только чтобы утащить вниз; забытые, они будут растоптаны солдатами, расположившимися чуть ниже.
Теперь не так много деревьев, как было раньше; так говорят ученые. Они говорят, что наш мир когда-то был зеленым. Наши облака — когда-то белыми. Наше солнце раньше всегда светило.
Но у меня остались очень слабые воспоминания о том мире. Я многого не помню о прошлом.
Единственная жизнь, которую я знаю, — та, что мне дали. Отголоски того, что было.
Я касаюсь ладонью стекла и чувствую, как холод сжимает руку в привычных объятиях.
Мы не одни, где-то мы есть, а где-то нас нет.
Я беру почти бесполезную ручку, в которой осталось очень мало чернил, и смотрю на нее.
Я научилась записывать каждый день. Передумала. Отказалась заставить себя что-то писать.
Наличие сокамерника, может быть, и хорошо. Беседа с реальным человеком может все упростить.
Я пытаюсь говорить, проговаривать губами знакомые мне слова, незнакомые моему рту. Я практикуюсь целый день.
Я удивлена, что ещё помню, как говорить.
Я комкаю блокнот в шар и засовываю в стену. Я сажусь на матрас и заставляю себя заснуть. Я жду. Я качаюсь взад и вперёд и жду.
Я жду слишком долго, а потом засыпаю.
Мои глаза открываются, и я вижу два глаза, две губы, два уха и две брови.
Я подавляю крик охватившего меня ужаса.
— Ты… м-м-м-м...
— Ага, а ты девочка.
Он выгибает бровь. Отдаляется от моего лица.
Он смеется, но без улыбки, и я готова рыдать, глаза наполняются отчаянием, страхом, я бросаюсь к двери и пытаюсь открыть ее, столько раз, что сбиваюсь со счета. Они заперли меня с мальчиком. Мальчик.
Боже мой.
Они пытаются меня убить.
Они сделали это нарочно.
Они издеваются надо мной, издеваются, хотят, чтобы я не спала всю ночь, никогда не спала. Его рукава подкручены под локоть. В его брови не хватает кольца, должно быть, его конфисковали. Темные синие глаза, темно-коричневые волосы, острый подбородок и сильно худое лицо. Великолепный. Невероятно опасно. Устрашающе. Ужасно.
Он смеется, и я падаю с кровати и забиваюсь в угол.
Он оценивает размеры небольшой подушки на второй койке, которую они принесли сюда сегодня утром, с ужасным матрасом и одеялом, слишком маленьким, чтобы его укрыть. Он смотрит на мою постель. Смотрит на свою постель. Толкает их вместе одной рукой. Использует ноги, чтобы подтолкнуть две металлических рамы в его сторону комнаты. Растягивается между двумя матрасами и засовывает подушку под шею. Меня начинает трясти.
Я прикусываю губу и пытаюсь спрятаться в темном углу.
Он украл мою кровать, одеяло, подушку.
У меня нет ничего, кроме пола.
И не будет ничего, кроме пола.
Я никогда не буду сопротивляться, потому что окаменела, парализована, и это попахивает паранойей.
— Так ты... это?.. Сумасшедшая? Вот почему ты здесь?
Я не сумасшедшая.
Он опирается на локоть, чтобы увидеть мое лицо. Снова смеется.
— Я не собираюсь делать тебе больно.
Я хочу ему поверить. Я не верю ему.
— Как тебя зовут? - спрашивает он.
Не твоё дело. Как тебя зовут?
