Мои родители добились твоего удочерения по решению суда. Забрав тебя. Я нарушил полученное ими постановление. Проявил неуважение к закону. Хуже того: я ударил старого дурака. Его. Я был потрясен тем, что увидел. Они словно съежились, уменьшились в размере, и все продолжали ютиться в маленьком узком домике, где я провел свое маленькое, полное страха детство. Только вот теперь напуганы были уже они… Но он попытался противостоять мне, пытался угрожать; я потерял голову и ударил его. Нужно было гораздо раньше это сделать. Но в суде все это не пошло мне на пользу. Я получил шесть месяцев, мой адвокат сказал тогда, что это как-то слишком сурово. Он здорово мне помогал. Через четыре месяца меня выпустили, и я снова занялся борьбой за тебя, на сей раз в рамках закона. Вложил в это дело всю душу. Ты для меня была всем, ты была моей жизнью. Я не собирался сдаваться.
И в конце концов дело дошло до верховного суда, где мне попался – вот чудо! – понимающий судья. Он решил все раз и навсегда. Ты моя дочь, я твой отец, какие могут быть вопросы: я имею право тебя воспитывать. Точка. Четыре года мучений разрешились за четыре минуты.
И мы… начали жить вместе. Бывало сложно. Но мы были вместе. Джинни… сейчас я прошу тебя ответить честно: бывали ли минуты, когда ты думала, что я не люблю тебя?
Джинни не могла говорить и просто покачала головой.
– А когда ты была у моих родителей – тогда, в детстве… Они ведь не обращались с тобой плохо? Они не напугали тебя?
– Нет, – она с трудом сглотнула. – Они не обращались со мной плохо.
– Я так и думал. Ты провела у них всего несколько дней. Для них все было еще в новинку, они просто не успели бы… И она может быть доброй, даже щедрой – иногда. За этим безумием есть нечто, достойное любви…
Но время шло.
Я никогда не рассказывал тебе правду, потому что боялся. Стыдился. Стыдился всего, что натворил до того, как решил стать твоим отцом, решил нести за тебя ответственность. Мне не хотелось говорить с тобой о Джанет и остальных. Поэтому я сочинил для тебя историю, добавив в нее столько правды, сколько можно было добавить. Пришлось сказать тебе, что Маман умерла: с этим смириться проще, чем с идеей, будто она могла тебя оставить. И вот ты говоришь мне, что отыскала ее… Думаю, это должно было случиться. Как у нее дела? И как ты ее нашла?
– Увидела анонс выставки в журнале по искусству, – Джинни быстро провела тыльной стороной ладони по глазам. – У нее открылась выставка в ливерпульской галерее. Я позвонила туда, и владелец пригласил меня на закрытую вечеринку, которую устраивал вчера вечером. Я увидела ее и… Я показала ей фотографию. Глупо, знаю. Момент был неподходящий. Она узнала снимок, но отказалась признавать это – и меня тоже.
– Ты расстроилась?
– Сначала мне показалось, что да. А потом я перестала крутить в голове эту жалость к себе и задумалась, что чувствую на самом деле. И ответ был один: ну и что? Это не имело значения. Ее не было со мной, поэтому скучать по ней я не могу. Картины она пишет совершенно потрясающие – это самое главное во всей истории. Но для того чтобы видеть их гениальность, мне не нужно быть ее дочерью.
– Она хорошо выглядела?
– Да! Она выглядела… очень сильной и независимой.
– Такая уж она и есть. Я рад, что у нее все хорошо. И рад, что вы все же увиделись, даже если ей этого и не хотелось. Она бы тобой гордилась.
Джинни в этом сомневалась.
– Я ничего тебе не рассказывал и все шло своим чередом, – продолжил папа. – Но потом Джанет заболела, и Роберту нужно было с кем-то жить… Он мог бы поехать к своей бабушке Китти, она сейчас в Испании. Но Китти не захотела этого и выразила свою позицию предельно ясно. Она отвратительна. Моя мать, возможно, безумна, но Китти – та просто холодная, жестокая и жадная… И обе они куда сильнее своих мужей. Артуру и моему отцу следовало бы жениться друг на друге. Между ними была настоящая связь. Их жены не были и вполовину так близки.
– Роберт так же подумал, – сказала Джинни.
– Он прав. Роберт вообще наблюдательный… Так о чем я?
– О Роберте. Ему нужно было где-то жить…
– Точно. Китти его принимать не хотела, моих родителей сразу можно было исключить. Оставалось только отправить его в какой-нибудь приют в Ливерпуле, пока он не сдаст экзамены. Когда Венди Стивенс приехала поговорить об этом, я сразу понял, что должен предложить ему поселиться у нас. Я все-таки несу за него ответственность. Тогда-то вся эта история и начала всплывать на поверхность. Нужно было сразу тебе рассказать. С самого начала. Но я повел себя как последний дурак. Я боялся, понимаешь. В основе всего – страх.
Еще несколько минут они просто стояли в тишине. Машин на дороге не было, вся ночь принадлежала им двоим. Корова давно ушла, где-то вдалеке над лугами ухала сова.
