Прошло шесть месяцев, прежде, чем я отыскал наконец детский дом, где тебя воспитывали, и приехал туда, заявив, что я отец. Спустя полгода у них не было никаких причин отдавать ребенка незнакомцу. Они и не отдали. Вместо этого начались проверки. Тут-то я и подумал, что Джанет… Если бы она согласилась тебя удочерить, предложить тебе дом, они бы с большей охотой отдали мне тебя. Поэтому я пошел к ней и все рассказал.
Как ты понимаешь, это было безумие. Ответом мне был настоящий скандал. Она кричала, что я был ей неверен, завел себе любовницу, черную притом, а та родила мне негритенка – все примерно такими словами. Потом Джанет уехала к родителям, и дядя Артур – я и тогда продолжал звать его дядей – пришел к твоим бабушке и дедушке, как будто вся эта история имела к ним хоть какое-то отношение и это они должны были меня наказать за проступок… Словно он купил меня – зять, одна штука, – но обнаружил брак и решил оставить жалобу…
Знаю, Джинни, сейчас это кажется невероятной бессмыслицей. Не могут же взрослые люди вести себя как Джанет, Артур и Китти – и мои родители, и я. Мы же играли свои роли словно… Не знаю, марионетки? Точно не как люди. Мне ведь велено было явиться домой и объяснить, что произошло, а потом сходить и извиниться. Иными словами, вернуться и молить о прощении.
Но этого я уже стерпеть не могу. И отказался. Сказал им, что ты – мой ребенок, что я собираюсь тебя воспитывать, а они могут катиться к черту. Джанет могла подать на развод в любой момент; я бы согласился платить любые алименты на Роберта. Я хотел ее ребенка не больше, чем она хотела моего. И я ушел. Тогда я впервые почувствовал себя свободным. Впервые за всю свою жизнь. Можешь себе представить?
Так вот… Я продолжал бороться за тебя с социальными службами. На этом пути было множество препятствий, анкет, вопросов и расследований. На том этапе твоим воспитанием занималась католическая община, а я не жил с женой, что нисколько не упрощало процесс.
В итоге все они – социальные службы, католическая община, суды, священники, настоятель и чуть ли не Папа Римский, насколько я знаю, – договорились дать мне ограниченную опеку. Я мог иногда забирать тебя на выходные, но не более. А ты росла, малышка, тебе исполнилось два года, потом три. Тебя отдавали то одним, то другим приемным родителям, а потом возвращали обратно в приют… И вдруг все прекратилось. Я приехал забрать тебя на выходные, но тебя не было в приюте. Они отдали тебя кому-то другому. На постоянной основе.
Деталей не помню, но тогда же выяснилось – все эти анкеты и тесты, все эти препятствия на моем пути к тебе возникли потому, что кто-то сообщил социальным службам, будто я… Будто я вел себя жестоко с тобой и «систематически наносил телесные повреждения» – я до сих пор помню формулировку. Социальные службы оказались в тупике. Их работники видели, что с тобой все в порядке, но и полностью игнорировать слухи не могли: вдруг те окажутся правдивы. Поэтому мне не разрешали забрать тебя. Я не мог поверить своим ушам. Попытался раскопать, кто именно распространял эту ложь, но никто, конечно, не спешил мне это рассказывать.
Итак, кто-то забрал тебя. Но стоило мне успокоиться и как следует подумать, я сразу понял, где искать.
– У бабушки и дедушки? – с трудом прошептала Джинни. – Это были они?
– Это была она.
– Так я и оказалась у них?
– Точно. Не знаю, о чем они только думали. Сначала наврали социальным службам обо мне, потом убедили их, что смогут о тебе позаботиться. Когда я ушел, а Артур с Китти от них отвернулись, у моих родителей ничего не осталось. И они отчаялись. Естественно, я разозлился. От одних воспоминаний о собственном детстве… Страшно подумать, что тебе бы тоже пришлось это пережить. Сама мысль была невыносима. Поэтому я поехал к ним и забрал тебя.
– Джо Чикаго сказал, вы встретились в тюрьме. И тебя посадили туда за то, что ты меня украл.
– Ты встречалась с Джо? Он сказал правду, так все и было. Я украл тебя. Мы колесили по стране, меняя имена. Шесть месяцев в дороге. Ты, наверное, ничего из этого не помнишь. Мы останавливались в дешевых съемных комнатах и квартирах, у разных хозяев в разных уголках страны. Конечно, это не могло продолжаться вечно. В конце концов у меня кончились деньги, прятаться было негде… Помнишь то холодное утро в Норвиче? Осень, туман? Хотя вряд ли. Нас привезли в полицейский участок, женщина-офицер была ужасно любопытной, а социальная работница сразу увела тебя прочь и настояла на осмотре, чтобы убедиться, не бил ли я тебя.
