Разрушитель небес полностью

Сбрасываю ноги с кровати, пытаюсь встать, но падаю – далеко мне не уйти. Вход в комнату наверняка охраняют, но это моя жизнь, мне и решать. Я должна умереть. И ни единого острого предмета вокруг, нет даже зеркала, которое можно было бы разбить.

Я замечаю окно.

Шатаясь, тащусь к нему, и замираю, схватившись за подоконник, – я и не знала, что солнечный свет может быть настолько теплым. В открытом космосе он обжигает, в Нижнем районе его вовсе нет – он вытеснен смогом, гигантскими тенями конкурирующих церквей и голоэкранами, которые никогда не выключаются. Но здесь он ласковый, как объятия, будто я снова с Матерью.

«О, сердечко, надеюсь, когда-нибудь ты увидишь, как восходит солнце».

За дверью слышатся голоса – настоящие, не из памяти.

– Она очнулась!

Я бросаюсь на подоконник, и великолепие места, где живут благородные, обрушивается на меня во всей своей полноте – чистые пешеходные дорожки, зеленые кусты, яркие бутоны цветов, солнечный свет – пойманный, направленный и выпущенный на волю, выверенно расположенные здания вместо сбившихся в кучу лачуг. Вот как должны жить люди… вот как должны были жить мы с матерью. За моей спиной раздаются крики.

– Остановите ее!

– Транк сюда, живо!

Чьи-то руки сдергивают меня с подоконника, но я отбиваюсь, царапаюсь, рву все, до чего могу дотянуться, – чистую кожу, чистую ткань: пустите меня, дайте увидеть, как восходит солнце, избавьте меня от своей жалости, я не собираюсь быть вашим домашним питомцем…

– Руки!

Укол в бедро, и по моим венам растекается жар, будто горячий мед. Мое отяжелевшее тело укладывают обратно в постель и уходят. Я пытаюсь сжать кулак, но безуспешно – получается лишь моргать и дышать. Остановили мое тело, но не разум. Последнее, что я помню, – как красный боевой жеребец несся на меня. Я отключилась? Если я была без сознания, но в шлеме… если мое лицо не попало в объектив камер… Нанеси я оскорбление Дому Отклэров, сейчас я была бы уже мертва. Сожжена под плазменной дюзой.

Мир вокруг вращается, и каждый дюйм моего существа засыпает в свободном падении. Прикованная к больничной койке, я знаю наверняка лишь две вещи.

Первую – что мне не удалось уничтожить Дом Отклэров.

И вторую – что я не повторю ту же ошибку дважды.

Clārus ~a ~um, прил.

1. светлый, блестящий

2. славный, знаменитый

Ракс Истра-Вельрейд не сводит глаз с чайной чашки, янтарная жидкость в которой вздрагивает от каждого нервного шага его матери.

– Как только ты не догадался, что она самозванка? – рявкает она, судорожно сжимая в тонких, словно бумажные, ладонях чашку. – Мы так рисковали, тренируя тебя, – и ради чего? Чтобы ты пустил все на ветер, сражаясь с плебейкой, укравшей боевого жеребца? Ты должен был все понять. И остановить поединок раньше, чем он начался!

Спроецированная на стену у камина прозрачно-голубая голограмма ее виза вопит заголовками: «Простолюдинка захватила Призрачного Натиска Дома Отклэров и вступила в поединок с Домом Вельрейдов». Ракс бросает взгляд на Отца, который неподвижно стоит у стены. По иронии стеллаж рядом с ним до потолка заставлен золотыми и серебряными турнирными призами Ракса. Как и всегда, Отец, похоже, вмешиваться не собирается. Раксу предстоит разбираться с этим самому.

– Ничего страшного не произошло, мать. ЦУБ уже объявил, что результаты поединка аннулированы. Мы ничего не потеряли…

– Но могли! – ледяным голосом прерывает она, метнув в него взгляд. – Ты не понимаешь. Совершенно ничего не понимаешь. Ты участвуешь в турнирах, но никогда ни о чем не задумываешься, а ведь вчера наша семья едва не покрыла себя несмываемым позором.

– Она одурачила всех, мать, – возражает Ракс. – Даже Мирей понятия не имела…

Ее ярость всегда как вспышка. Размытое белое пятно ударяет его в лицо, а, когда чашка разбивается, фарфоровые осколки царапают ему щеки и подбородок. Случись это в первый раз, было бы больнее. Ракс давно сбился со счета, сколько раз это происходило – возможно, тысячу. Десять тысяч. Он чувствует, как кровь стекает на подбородок, и видит, как она капает на стол.

– Мы говорим об Отклэрах! – шипит мать. – У герцога Вельрейда возникают вопросы. Нельзя допустить, чтобы он сомневался в нас, – мы благонадежны. Теперь, когда мы удостоились баронства, мы сохраним его любой ценой. И тебе не разрушить наши надежды.

Янтарный отблеск огня в камине слабо мерцает на ее лице – мрачном, решительном. Ее телохранитель, стоящий в углу, переминается с ноги на ногу, ждет, положив руку на дубинку. Когда Ракс был маленьким, мать не нуждалась ни в чьей помощи, но, когда он повзрослел, вероятно, поняла, что баронессе не пристало собственноручно наказывать детей.

Ракс знает, что слова, которые он собирается сказать, принесут ему лишь больше боли. Его тело ноет от фантомных синяков. И все же он не может сдержать легкий смешок: