Разушенный мальчик (ЛП) полностью

— Ответь мне, черт возьми! — я рычу на нее, оттягивая ее волосы назад так сильно, что у нее, наверное, слезятся глаза. Она хнычет, все еще пытаясь оттолкнуть меня, и тут в гостиной раздается еще один удар, и я закатываю глаза, не замечая ее в темноте. Я прижимаю свое предплечье к ее горлу, удерживая ее неподвижной, так как мое тело почти вровень с ее телом. — Если ты мне не ответишь, он, блядь, умрет.

— Нет, — тихо шепчет она в темноте, — Я не трахалась с ним, — я ослабляю давление на ее горло, на ее волосы, проводя пальцами по ее коже головы. К ее шее. Массирую ее.

Облегчение проходит через меня, как долгожданное тепло.

Если она не спала с ним, если она не отдала эту часть себя моему злейшему гребаному врагу, тогда я могу жить с этим. Я могу справиться с этим.

Я могу это исправить.

— Нет? — спрашиваю я, наклоняясь к ней, чтобы мой рот коснулся ее рта. Ее теплое дыхание, свежее, живое и для меня, ласкает мои губы, и это облегчение, кажется, взрывается в моих венах. — Не так ли, малышка? Ты была только моей, все это время? — мой голос почти срывается на последнем вопросе, но мне все равно.

Она видела худшее во мне.

Лучшую из меня.

Она видела всего меня. Мне все равно, если она услышит, насколько я слаб для нее. Каким слабым я всегда был для нее.

— Да, — говорит она мне, ее мягкие, плюшевые губы касаются моих. — Да, Люцифер.

Услышав, как она произносит мое имя, я становлюсь твердым и мягким одновременно. Я тверд для нее, мой член жаждет ее рук. Ее рот. Ее. И мягкий, потому что я таю от этих слов.

Я таю и тону одновременно, как огонь и лед, потому что она моя.

Она все еще моя девочка.

Моя гребаная жена.

Я сожалею обо всем, что сделал с Офелией. Эллой. Джули. Мавериком. Меня тошнит от одной мысли об этом. Я надеюсь, что Сатана поймет меня. Когда я расскажу ей все — потому что я должен, она заслуживает того, чтобы знать — я надеюсь, что она простит меня и…

— Дай мне увидеть его, — требует она, обрывая мои мысли. Напоминает мне, почему я здесь.

Что это не воссоединение.

— Не смей причинять ему боль, — ее голос шепот, а слова мольба.

Мой гнев возвращается, и я сожалею о репликах, которые я сделал по дороге сюда, на заправке, когда мы все остановились, чтобы я мог отлить. Мав думал, что я трезвый.

Думал, что я ни хрена не принимал, когда ехал сюда.

Он идиот.

Пульс стучит у меня в челюсти, и я оттаскиваю Сид от двери, дергаю ее за руку и тащу за собой.

— Не говори мне, что, блядь, делать, — бормочу я, оглядываясь в темноте через плечо. Я вижу блеск ее глаз и больше ничего. — Хватит, блядь, принимать решения.

В гостиной нет ничего, кроме… обломков. Диван перевернут, кресло тоже. На полу разбита бутылка водки, резкий запах алкоголя наполняет комнату, как страх наполняет мой рот.

Они сделали это, потому что могли? Они причинили ему боль?

Люцифер крепко держит меня за руку, отчего кости болят. Я едва замечаю это. Это просто тупая боль на фоне моей паники.

В комнате тишина, и за закрытыми шторами я вижу клочья темноты.

Люцифер дергает меня к двери, я спотыкаюсь в своих черных ботинках, но потом он поворачивается.

Я вижу его.

Впервые за месяц я вижу его.

Он выглядит… ужасно.

Под его прекрасными голубыми глазами залегли темные тени. Его щеки исхудали, они более очерчены, чем обычно, а это о чем-то говорит. Его черные кудри немного длиннее, за ушами, грязные и взъерошенные, один из них растрепался прямо над одним глазом. Он всегда был таким бледным, но вены так ярко выделяются на его коже, его корявые мышцы стали еще тоньше, чем до того, как я его оставила.

Я не могу дышать, глядя на него.

На слизь, стекающую по его носу, которую он вытирает тыльной стороной ладони.

Мой желудок сжимается. Он все еще употребляет. И когда я подхожу ближе, чтобы рассмотреть его почти выпуклые зрачки, мне становится плохо.

Он не собирается останавливаться.

Еще одна причина, по которой я не могу вернуться. Еще одна причина, по которой я должна спасти Джеремайю.

Я не могу этого сделать.

Я качаю головой, страх когтями впивается в меня, сжимая горло. Я открываю рот, чтобы сказать ему все — все — но потом вижу, как его глаза переходят на маленький шрам над моей бровью, и его лицо хмурится.

Но он опускает взгляд ниже.

К моему горлу.

Убийственная ярость проступает на его лице. Его челюсть стиснута, полные губы сжаты в линию, темные брови нахмурены.

Я понимаю, что на нем нет банданы, только черная футболка, черные брюки и черные Конверсы.

Но банданы нет, и пока он тянется к моей, притягивая меня к себе, у меня замирает чувство, что я не совсем понимаю это.

О том, что мы не подходим друг другу.

Не сейчас.

И то, что я наконец-то понимаю, что он видит на моем горле, когда он дергает меня вверх, мои цыпочки едва достают до пола. Он смотрит на меня с отвращением в глазах, как будто хочет плюнуть на меня. Как будто он меня ненавидит.

Я хватаюсь за его плечи, но он качает головой, его челюсть сжата.

— Не трогай меня, блядь.