— Септимус, — приветственно проворчал хирург, — начинай зашивать эту рану на животе.
Октавия наблюдала за его работой, понимая, что лучше не вмешиваться и не лезть с предложениями помощи. Смертные всегда сторонились навигатора, независимо от ее намерений. Проклятие третьего глаза, даже когда он был спрятан под засаленной банданой. Все они знали, что она такое и что делает для их господ и повелителей. Никто из них не хотел даже глядеть в ее сторону, не говоря уже о том, чтобы прикоснуться. Так что она продолжала ходить следом за Талосом, держась на почтительном, с ее точки зрения, расстоянии.
Талос подошел к Вариилу. В резком свете апотекариона повреждения его брони были еще заметнее.
— Где труп Ксарла? — спросил апотекарий.
Талос протянул ему запечатанный криоконтейнер.
— Вот все, что тебе нужно, — сказал он.
Когда Вариил принял сосуд, пальцы его слегка дрогнули. Живодер не любил, когда другие неумело делают ту работу, которую он мог выполнить идеально.
— Очень хорошо.
— Это все?
Талос оглянулся на Кириона, Узаса и Меркуция, готовый присоединиться к ним.
— Нет. Ты давно задолжал мне беседу, пророк.
— Нам надо поставить на колени планету, — напомнил Талос.
Взгляд льдисто-голубых глаз Вариила, столь непохожих на угольно-черные глаза ностраманцев, все еще скользил по комнате, всматриваясь в детали. Талос подумал, что это еще одна черта, отличающая апотекария от Повелителей Ночи, рожденных на Нострамо. Неизвестно, в силу ли привычки или генетического наследия, но большинство воинов Восьмого легиона либо пялились в одну точку, либо смотрели на собеседника. Внимание Вариила было куда более рассеянным.
— Половина наших воинов мертва или умирает, — заметил апотекарий, — как и сотни смертных членов команды. Необходимо собрать геносемя и провести операции по аугметическому протезированию.
Талос потер виски костяшками пальцев.
— Тогда делай то, что нужно. Я поведу остальных на поверхность.
Какое-то время Вариил молчал, переваривая информацию.
— Зачем? — наконец спросил он.
Вокруг него продолжали кричать и стонать мужчины и женщины. Это напомнило Талосу Галерею Криков со всеми ее дрожащими руками, тянущимися из стен в бессловесной пытке. Ему захотелось улыбнуться, по-настоящему улыбнуться — непонятно почему.
— Что «зачем»? — переспросил Талос.
— Зачем атаковать Тсагуальсу? Зачем вообще идти в атаку? Зачем спешить довершить начатое именно сейчас? Ты не был особенно щедр на ответы в последнее время.
Голубоватые вены на щеках Талоса изогнулись зигзагами молний в ответ на недовольную гримасу.
— Чтобы позволить псам сорваться с поводка и вдоволь потерзать добычу. Чтобы дать Восьмому легиону возможность побыть самим собой. И в первую очередь это должно стать символом. Тсагуальса была нашим миром, и мы оставили ее позади безжизненной. Такой она и останется впредь.
Вариил медленно перевел дыхание. Его взгляд — редкий случай — надолго остановился на Талосе.
— Население Тсагуальсы, и без того жалкое, сейчас забилось в штормовые убежища и трясется в страхе перед безликим гневом, разорившим их столицу. Они знают, что ужас вернется, и да, я полагаю, ты прав: когда легион сорвется с поводка и вдосталь наиграется жизнями тех бедняг на поверхности, все воины будут воодушевлены тем страхом, что навели на смертных, и последовавшей безнаказанной резней. Но этот ответ меня не удовлетворяет. Ты видишь пророческие сны, но, проснувшись, не можешь вспомнить свои видения. Ты действуешь на основе того, что едва помнишь и практически не понимаешь.
Талос снова вспомнил первый момент своего пробуждения: цепи, приковывающие его к командному трону, и обзорный экран с серым ликом Тсагуальсы, глядящим с безмолвного спокойствия орбиты.
Вариил нарушил задумчивость пророка недовольным ворчанием:
— Ты сам не свой с тех пор, как мы захватили «Эхо проклятия». Ты осознаёшь это?
Можно было подумать, что они беседуют наедине, обсуждая все это в тишине комнаты для медитаций, а не в кровавом аду главного апотекариона.
— Не знаю, — признался Талос. — Моя память словно горная цепь — там плато, здесь провал, где-то переполнена, а где-то царит пустота. Я даже не уверен уже, что вижу будущее. То немногое, что я помню, запутано, словно нити судьбы сплелись в клубок. Это больше не пророчество — по крайней мере, в моем понимании.
