— Полицай Остап Млынок доказал немцам на него и Семена Андреевича Гузика.
Словно желая лучше запомнить имя предателя, дед переспросил:
— Остап Млынок?
— Он. — И еще тише Кича добавил: — Расстреляли их немцы, хату сожгли, а сноху и вашу внучку в Германию угнали…
Голова старика опустилась на грудь. Он сидел, ни о чем больше не расспрашивая, даже не посмотрел на уходившего Кичу…
Каждый день приносил известия об арестах, расстрелах, грабежах. Со страхом вслушивался в них дед Охрим и в довершение всего узнал, что в черниговской тюрьме сидит Василий Осипович. Хотел поговорить с Кичей, но тот даже не стал его слушать, как будто они никогда не были добрыми соседями. После долгого раздумья дед принял твердое решение. С георгиевскими крестами на груди он бесстрашно бродил по Деснянску, заходил в управление полиции, даже заглядывал в комендатуру. В нем жила твердая уверенность — рано или поздно он найдет настоящих советских людей, которым понадобятся сведения о фашистах и предателях. Раз секретарь райкома поручил ему связь и разведку — он выполнит это поручение.
В третий раз пришел Юрий на поляну к условленному месту. Положив небольшой мешок с собранными желудями, уселся на траву, пытливо поглядывая по сторонам. Иногда его губы чуть приметно шевелились, повторяя пароль. Не удалось ему пробраться за линию фронта, и он терпеливо высиживает в указанном ему месте. Но у дуба никто не появляется. На что решиться? Что предпринять? Товарищи его, запуганные гестапо, боятся выйти на улицу… Не с кем даже перекинуться словом, будто один в лесу остался…
На поляну вышел дед Охрим. Увидев Юрия, удивленно воскликнул:
— О, Юрко! Ты ж в эвакуацию подався?
— Уже не пробраться, — косясь на георгиевские кресты, сухо ответил Юрий.
Дед заметил его взгляд, но виду не подал:
— Шо зараз будешь робыть? До нимцив пидешь?
— Я бачу, вы уже и николаевски цацки поначиплялы, — неприязненно проговорил Юрий и не сдержался, упрекнул: — А ще старый партизан.
Замечание больно задело деда Охрима. Насупив брови, он колюче посмотрел на Юрия:
— Молоко на губах оботры. По-твоему, Мыкола по знакомству дав кресты? Вин за мене кров пролывав?.. — Не находя больше подходящих слов, все так же сурово глядя, дед Охрим продолжал: — У восемнадцатому годи я нимцив быв, а кресты мои зараз для маскировки. — Спохватившись, что это уже лишнее, дед продолжал в совсем другом тоне: — Не сказав бы тоби, як бы не знав вашой семьи… Був бы трошки помолодчи — пишов бы у партизаны. Не чув, Юрко, кажуть, их вже у нас нема? — дед Охрим рукавом белой рубахи вытер глаза.
При упоминании о партизанах Юрий подошел вплотную к деду Охриму:
— Я знаю про ваше горе, Ефрем Петрович… Остап Млынок…
— Проклятый иуда! — сжал кулаки старик.
Чуть отвернувшись, стараясь не выдать волнения, Юрий безразлично произнес:
— Наверное, Василий Осипович сейчас тоже в Красной Армии…
— У черниговський тюрьми вин, — вздохнул дед.
Побледнев, Юрий схватил старика за руку:
— Не может быть!
— Був там, а зараз хто каже — утик, а хто — повезли его дальше…
— Мне домой пора, — заторопился вдруг Юрий и почти бегом направился к Десне.
Рассказать обо всем отцу и матери, посоветоваться, как быть.
Дома Юрий застал только младшего брата Лешу. Куда ушел отец — тот не знал, а мать была у соседки Антониды Лукиничны, бабушки Гали Ищенко, одноклассницы Юрия. Не желая лишний раз выходить на улицу, он пробрался в соседний двор сквозь пролом в заборе, обогнул небольшую хатенку, когда-то служившую баней, и вошел в дом.
В комнате пахло печеным хлебом и свежими яблоками. В переднем углу висели иконы, украшенные расшитыми рушниками, на стене зеркало в широкой деревянной раме и вперемежку с открытками — фотографии. На столе, покрытом узорчатой скатертью, пел самовар. Кроме матери Юрия, сидели — хозяйка дома, Галя, ее мать и старик с очками на кончике носа.
Поздоровавшись, Юрий нерешительно остановился у двери.
— Проходи, проходи, чего застеснялся, — приветливо пригласила Антонида Лукинична. Глядя на ее румяное, полное лицо, совсем еще стройную фигуру, никто бы не сказал, что ей шестьдесят лет; и голос у нее был звучный, грудной. Юрий невольно обратил внимание на Галину мать. Та была копией Антониды Лукиничны, только значительно моложе, да глаза у нее были не серые, а карие. Старика Юрий видел впервые и неприметно для других разглядывал.
Галя встала, уступая место товарищу, и тихонько шепнула:
— Дедушка мой — Иван Лукич, бабушкин брат. Их деревню немцы сожгли.
Отказавшись от чая, Юрий прошел с Галей в другую комнату.
— Василий Осипович арестован, — сообщил Юрий.
— Я тебе это же хотела сказать. Говорят, пытали его, потом повезли в какую-то деревню, а дорогой он бежал. Юра, неужели мы так и будем сидеть?
— Сначала надо хорошенько осмотреться… — Юрий тяжело вздохнул: — Понимаешь, не с кем даже посоветоваться…
В комнату вошел Иван Лукич, глянул на ребят, достал из стоявшего у кровати старого чемодана черные сапожки:
— А ну, Галка, примеряй. Тридцать шестой подойдет?
Вспыхнув, Галя подошла к деду и неловко поцеловала его.
