В ту же ночь мы переплыли обе реки и повернули назад, к себе. Посоветовавшись, решили спрямить немного обратную дорогу и пошли севернее. К рассвету вышли к лесной польской деревушке. Она на нашей карте не значилась.
Хотя мы не заметили присутствия немцев, зайти в деревушку не рискнули.
Примерно в километре от деревни у леса была рига. В ней мы хотели переждать светлое время суток.
Подойдя к риге на близкое расстояние, мы внимательно осмотрели все вокруг, ничего подозрительного не заметили. Ползком преодолели открытое расстояние и очутились в риге. В ней было полно душистого свежего сена, и мы расположились отдыхать.
Договорились, что поочередно по часу будем бодрствовать, наблюдать за деревней и охранять покой ребят. Моя очередь дежурить была вторая. Я сменил Журавлева, он разбудил меня часов в семь утра. Потянулся, закурил и полез по грубой шаткой лестнице под самую соломенную крышу риги.
Утренний туман еще плавал в низинках белыми ватными хлопьями. Из деревни доносилось такое мирное, совсем непривычное для нас мычание скота, пение петухов. Я стоял на лестнице, слушал и задумчиво смотрел на уютную польскую деревню, затерянную в лесах, и, помню, мелькнула у меня даже такая мысль: фашисты на нашей земле так зверствовали, а вот тут, в каких-нибудь 50–60 километрах от фронта, никто не трогает сельских жителей, петухи у них даже поют…
От этой мысли даже в груди защемило. Но размышления прервал какой-то непонятный шум и гомон, доносившийся из деревни. Я стал прислушиваться. Крики все нарастали и становились громче. Отчетливо слышались вопли, причитания. Я еще не будил ребят, Потому что галдеж доносился из деревни, она же была от риги далеко, с добрый километр, а лес рядом, всего в сотне метров.
Чуть что мы под прикрытием той же риги сразу могли незамеченными уйти в чащобу, поэтому я желал прежде всего понять причину криков. Показалось, что шум и вопли постепенно приближаются к нам. Из деревни по дороге, проложенной вдоль леса, показались люди, они шли толпой и что-то не прекращая орали. Не похороны ли это? На всякий случай я разбудил ребят. Признаюсь, нам до того хорошо было отдыхать на том сеновале в риге, что мы как-то не спешили покидать ее. Стояли в боевой готовности, смотрели сквозь щели.
Из деревни по дороге к лесу под конвоем немцев шли люди в гражданской одежде, а следом, плача и причитая, двигалась на некотором расстоянии толпа крестьян.
Что было нам делать? Уходить в лес сейчас, когда немцы вели туда людей? Безопаснее было наблюдать из укрытия. Дойдя до леса, все неожиданно повернули на дорогу, приближаясь к нам. Уже хорошо было видно и немецких солдат, и конвоируемых ими людей, и, наконец, плачущих и причитающих крестьян.
Немцев — четырнадцать, людей, окруженных ими, — тридцать один, толпа, идущая сзади, человек полтораста.
Когда эта процессия свернула в нашу сторону, я забеспокоился. Ребята благоразумно заметили, что не в ригу же они идут. Надо, мол сидеть затаившись.
А толпа вдруг круто повернула и уже совершенно неожиданно, я бы сказал, бессмысленно, прямо по полю двинулась к риге.
Если нам отходить, так уж не в лес, а только в сторону деревни. А раз оттуда появились немцы, значит, там их много.
Нам прямо не верилось, что немцы могут войти в ригу. Я приказал проделать два лаза в стене, обращенной к деревне. Стены риги из тонких длинных хворостин — их легко разобрать.
Мы уже хорошо лица различаем, слышим команды. Прут прямо на ригу, в которой мы стоим. Вот тебе, думаю, и отдохнули! И немцев-то много!
И тут фашисты и те, кого они вели, остановились шагах в пятидесяти от риги, как раз на полпути между нами и лесом. Остановились возле круглой ямы, по-видимому, воронки от авиабомбы.
Они деловито построили тех, кого вели под конвоем, спиной к воронке. Сами стали впереди них — шагах в десяти, народ же отогнали себе за спину — шагов на десять. У одного из арестованных на шее висел кусок картона, на котором было написано «партизан».
Все стало понятно. Немцы привели расстреливать польских партизан или подозреваемых в связях с партизанами. Лица партизан нам стали хорошо видны. Все молодые ребята, лет семнадцати-девятнадцати. Среди них восемь девушек. В синяках и ссадинах на лицах. Видимо, их пытали, били…
Лицом к партизанам стояло двое немцев. Один офицер, а другой солдат. Офицер развернул бумагу, чтобы читать. А женщины, дети, старухи и старики плакали, что-то выкрикивали, вроде бы просили о снисхождении за своих деревенских.
А что же делать нам, разведчикам доблестной Красной Армии? Неужто наблюдать, как в кино или в театре?..
По уставу, по тому заданию, что нам поручено выполнить, в бой ввязываться нам нельзя, запрещено. Тут только четырнадцать фрицев. Но сколько их в деревне? А, может быть, и в лесу…
Ребята волнуются, прямо дрожат от напряжения. В особенности Журавлев. Сами знаете, какой он горячий, как его цыганская кровь баламутит. Все ругается шепотом, все наклоняется то ко мне, то к Ване Шульгину и просит, молит, заклинает, стыдит нас…
